Макс Фрай 
Гнезда Химер

Лабиринты Ехо – 03

Максим Фрай
Гнезда Химер

Первая волна сбивает тебя с ног,
и ты катишься, катишься, катишься,
но не захлебываешься – даже если стараешься захлебнуться…
Вторая волна подстерегает тебя,
когда пытаешься подняться на четвереньки,
и во рту становится солоно,
но ты еще жив – даже если уже готов умереть…
Третья волна накрывает тебя с головой,
и ты думаешь: это и есть конец,
потому что это на самом деле – конец…
А четвертая волна уносит тебя в открытое море,
и ты вспоминаешь, что всегда был рыбой.
(Записка, случайно обнаруженная автором на салфетке, испачканной белым соусом и черным кофе, в кафе Rotten Elefant, где‑то в старом центре города Эрфурта, в мае девяносто… – черт, я уже сам не знаю какого! – года.)

Глава 1
Великий Рандан

Сначала не было почти ничего, только темнота, сильный запах паленого и жгучая боль – я не мог определить, что именно у меня болит, поскольку в то мгновение мне было неведомо, из каких частей состоит человеческое тело. Впрочем, я вообще понятия не имел, что у меня все еще имеется это самое человеческое тело. Я был просто беспомощным сгустком материи, который каким‑то образом мог ощущать боль и неприятный запах и страдать от них безмерно – и это все.
Потом ко мне вернулась способность видеть. В полумраке белело смутное пятно, через мгновение это пятно превратилось в лицо пожилого мужчины. Его неподвижные серые глаза, выпученные, как у глубоководной рыбы, извлеченной на поверхность, смотрели на меня с невыразимым восторгом.
– Маггот! Йох! Хваннах! – Хрипло выпалил он. Я оценил пафос, но напрочь не понимал, что означает сие бессмысленное сочетание звуков. Это настораживало: я отнюдь не полиглот, но обычно иностранная речь кажется мне хотя бы смутно знакомой – почти в каждом языке есть слова, сразу понятные иностранцам без вмешательства переводчика. Тем не менее, звучание человеческой речи повлияло на меня благотворно: по крайней мере, я пришел в себя настолько, что начал осознавать происходящее. До меня почти сразу дошло, что я лежу на холодном полу, а запах паленого исходит от моих собственных волос и одежды: рубашка на мне все еще тлела, и я судорожно задергался, отдирая клочки потемневшей ткани от своей обожженной кожи. Пучеглазый иностранец с нездоровым любопытством созерцал мою паническую борьбу с огнем, но и не подумал прийти мне на помощь. Когда я наконец избавился от рубашки, он удовлетворенно кивнул, словно в этом была и его заслуга.
– Мне нужна вода. – Я сам не узнал свой голос, но судя по всему, эти скрежещущие звуки издала именно моя гортань.
Дядя изумленно уставился на меня, наморщив лоб. Судя по всему, он тщетно пытался понять, чего я хочу. Я скрипнул зубами: эти филологические недоразумения были как нельзя более некстати: меня мучила сильная жажда и, кажется, мне позарез требовалась квалифицированная медицинская помощь. Пришлось заняться пантомимой: я собрал жалкие остатки воли, чтобы приподняться, принять сидячее положение и придать своим движениям хоть какую‑то четкость. В конце концов я кое‑как уселся на полу и старательно изобразил этюд с невидимой чашкой. Я так демонстративно чмокал, имитируя глотки, что незнакомец довольно быстро понял, что от него требуется. Он с энтузиазмом кивнул и заорал что‑то неразборчивое в невнятный сумрак за своей спиной. Некоторое время ничего не происходило. Выполнять мою просьбу явно никто не торопился, пучеглазый продолжал пялиться на меня, как баран на новые ворота, я по‑прежнему не соображал, кто я, собственно говоря, такой, и что происходит. Труднее всего было выдерживать пульсирующую боль в обожженных руках. Думаю, я не кричал только потому, что у меня не было на это сил. Кажется, я просто тихо поскуливал, как старый умирающий пес. Наконец передо мной возникло какое‑то нелепо одетое существо неопределенного пола, увидело меня, взвыло – то ли от страха, то ли просто от неожиданности – я услышал грохот бьющейся посуды, на мою обожженную кожу полетели прохладные брызги. Судя по всему, непутевое существо с перепугу благополучно уронило на пол посудину с предназначенной мне водой. Пучеглазый что‑то прорычал и наградил своего неуклюжего слугу такой оплеухой, что бедняга едва удержался на ногах. Он виновато залопотал, пучеглазый внимательно слушал его объяснения. Обо мне они, кажется, забыли.
– Черт, ребята, я хочу пить. – Настойчиво повторил я, и сам поразился своему грозному реву – только что мне казалось, что я и застонать не могу. Существо жалобно пискнуло и брякнулось на пол. Судя по всему, оно потеряло сознание. Каменное лицо пучеглазого слегка перекосилось, и он поспешно удалился.
Прошла минута – одна из самых длинных минут в моей жизни. Мне по‑прежнему не удавалось активизировать свой вялотекущий мыслительный процесс, так что я старательно мучился от жажды и боли – за неимением других развлечений. Наконец он вернулся. Молча протянул здоровенную миску – мне пришлось взять ее обеими руками, одной я ни за что не удержал бы! Руки тут же взвыли от боли, но посудину я все‑таки не уронил. Воды в этом объемистом сосуде было совсем немного – не больше стакана. Жидкость показалась мне довольно затхлой и теплой, но она была мокрая, и это с лихвой компенсировало прочие недостатки. После нескольких глотков я понял, что вкус воды был не столько затхлым, сколько чужим – совершенно незнакомый вкус, словно в ней неделю плавали какие‑нибудь марсианские водоросли. Тем не менее, я выпил ее до последней капли. Жажда отступила, но боль, кажется, только усилилась. Я снова услышал свой голос – как бы со стороны, словно какая‑то часть меня не решалась вернуться в тело и взволнованно наблюдала происходящее с безопасного расстояния. Голос звучал на удивление твердо и властно – иногда я сам себе поражаюсь!
– Мне нужна какая‑нибудь мазь от ожогов. Только очень быстро, а то я загнусь.
Пучеглазый снова наморщил лоб. Разумеется, он не понял ни слова. Я заставил себя встать – меня шатало из стороны в сторону, словно я только недавно начал брать уроки пешей ходьбы, но я все‑таки приблизился к нему и поднес к его носу свои обожженные руки. Дядя испуганно отшатнулся, машинально схватился за пояс – я с изумлением отметил, что на поясе у него болтается здоровенный кинжал в монументальных ножнах – потом понял, что я не собираюсь драться, и изумленно уставился на мои многострадальные конечности.
По крайней мере, у этого дяди было одно неоспоримое достоинство: он каким‑то образом умудрялся правильно интерпретировать мои жалкие попытки объясниться и выполнял мои требования – по крайней мере, пока… Через несколько минут у меня в руках оказалась здоровенная склянка, наполовину наполненная темной резко пахнущей слизью – именно так могла бы выглядеть медуза, умирающая от чумы. Прикосновение к этой мерзости показалось мне отвратительным, но боль в обожженных руках сводила с ума, так что я опасливо обмакнул палец в вонючую жуть и осторожно провел им по запястью. Через мгновение я с изумлением понял, что крошечный кусочек моей плоти зажил своей благополучной жизнью, совершенно не увязывающейся с общим скверным состоянием остального тела. Мазь действовала, и еще как! Я тут же забыл о внезапном приступе брезгливости и поспешно намазал вонючей дрянью обожженные места. Потом я с наслаждением наблюдал, как уходит боль – она отступала удивительно быстро, так тает кусочек льда, случайно угодивший в кипяток. Только теперь я понял, что мои зубы выбивают мелкую дробь – то ли в помещении было холодно, то ли меня просто знобило. Пучеглазый тоже это заметил. Не дожидаясь моего очередного выступления, он огляделся по сторонам, потом решительно кивнул, немного побродил по комнате – судя по всему, что‑то искал. Поиски увенчались успехом: он с торжественным полупоклоном вручил мне нечто белое и бесформенное. При рассмотрении загадочное нечто оказалось чем‑то средним между просторной рубашкой и коротким банным халатом. Мне показалось, что сей наряд уже давно нуждался в хорошей стирке, но сейчас было не до жиру, годилось все что угодно, лишь бы согреться.
Толстая ткань рубахи действительно оказалась теплой и вполне уютной. Даже несправедливо обиженная давешними ожогами нежная кожа запястий почти не возражала против ее грубого прикосновения – судя по всему, вонючая мазь была воистину чудесным средством! Меня все еще колотило так, что я боялся лишнее слово сказать, чтобы не прикусить язык, но теперь я отлично знал, что температура воздуха тут не при чем. Я постарался расслабить мышцы и дышать медленно и глубоко. Это немного помогло – по крайней мере, дрожь почти унялась, а на большее я и не рассчитывал.
По мере того, как проблемы моего тела худо‑бедно утрясались, я начал понемногу обдумывать происходящее. Сказать, что оно мне не нравилось – значит не сказать ничего! Не нравилось – это еще полбеды, хуже всего, что я по‑прежнему ничегошеньки не понимал: ни где я нахожусь, ни кто этот пучеглазый мужик, любезно одолживший мне свою одежду, ни что было со мной несколько минут назад – прежде, чем я обнаружил себя в этой полутемной комнатушке, освещенной только пламенем в камине. Я вообще ничего не мог вспомнить, даже обстоятельства, при которых получил ожоги – какое там, собственное имя по‑прежнему оставалось для меня загадкой!
Пучеглазый тем временем снова удалился и тут же вернулся с кувшином. От кувшина исходил резкий запах перебродивших фруктов. Я принюхался и решительно помотал головой.
– Не буду я это пить. Лучше просто дай мне еще воды. – Я вспомнил, что он не понимает ни слова, взял в руки миску, в которой недавно была вода, и выразительно помахал ею в воздухе, как бы зачерпывая невидимую жидкость.
Мой новый знакомый в отчаянии воздел руки к небу – словно призывал невидимого свидетеля отметить в своей записной книжке, что он сделал все что мог. Потом он снова сунул мне под нос свой кувшин. Я начинал злиться: этот дядя немного напоминал мою бабушку, которая бросалась разогревать обед, если я пытался просто получить в единоличное пользование обыкновенную горбушку хлеба. Объяснить ей, что мне больше ничего не требуется, было совершенно невозможно! Я еще ожесточеннее замахал перед его носом пустой миской. Я победил: пучеглазый залпом выпил сомнительное содержимое своего кувшина, потом забрал у меня миску и неохотно пошел за водой. На сей раз он наполнил свой чудовищный сосуд до краев – выразить не могу, как меня это радовало! Пить мне хотелось так, словно я только что закончил утомительный пеший поход по Сахаре.
Теперь, когда мое тело было обеспечено необходимым для выживания минимальным пайком жизненных благ, я решил попытаться объяснить пучеглазому, что мне позарез требуется остаться в одиночестве. Сейчас я был готов на все, лишь бы он оставил меня в покое – хоть ненадолго. Мне почему‑то казалось, что если мне удастся немного полежать, закрыв глаза, мой ополоумевший чердак вернется на место, и я наконец‑то вспомню, как здесь оказался, пойму, что происходит и самое главное – как устранить неполадки, которые явно имели место в моей внезапно перекособчившейся жизни: я откуда‑то знал, что она именно перекособочилась, иначе и не скажешь. Вместо памяти о прошлом у меня сейчас имелось только смутное ощущение, что раньше все было иначе, и самое главное – гораздо лучше, чем сейчас!
Я немного подумал: на сей раз мне предстояло объяснить доброжелательному пучеглазому незнакомцу довольно сложную штуку. Наконец я выразительно постучал себя по груди, потом развел руки, как бы обнимая пространство вокруг себя и в финале продемонстрировал ему одинокий указательный палец.
На сей раз бедняга морщил лоб несколько минут кряду. Потом его внезапно осенило, он понимающе кивнул и направился к выходу – мои глаза уже привыкли к царившему здесь полумраку, так что я мог разглядеть маленькую дверь в глубине помещения – такую низкую, что мне наверняка пришлось бы согнуться чуть ли не вдвое, чтобы ею воспользоваться. На полпути он остановился и вдруг с нелепым пафосом душевнобольного священнослужителя провозгласил:
– Хелле куньль вэй урле эсте гер, нэхем маггот йонхет! Унлах!
– Усраться можно! – Машинально огрызнулся я и поморщился от резкой боли в висках. Я был совершенно уверен, что боль вызвана нелепым сочетанием звуков в речи пучеглазого. Какой куньль, какой такой к черту хваннах, – устало подумал я, – это же язык поломать можно! Господи, неужели я навсегда утратил способность понимать человеческую речь?! Только этого не хватало!
Незнакомец наконец‑то ушел, глубоко удовлетворенный своим пламенным выступлением. Я остался один и осмотрелся по сторонам. Небольшая комната освещалась только красноватым огнем камина. Обстановка напоминала дешевую декорацию к Фаусту. У входа стоял неприветливый остов, который я принял за скелет большой обезьяны, приземистый и широкоплечий, его длинные руки касались земли. Мебели было немного, но ее монументальные размеры с лихвой компенсировали небольшое число предметов: их вполне хватило, чтобы загромоздить все пространство. Огромный шкаф у стены, с которого на меня равнодушно пялилось потрепанное чучело незнакомой мне птицы, гигантский сундук посреди комнаты, здоровенный стол, уставленный колбами и ретортами – словно с картинки из популяризаторской книжки о жизни средневековых алхимиков. Забавно: зловещий вид комнаты оставил меня совершенно равнодушным – вся эта мистическая дребедень вроде скелета у входа и связок мелких сушеных тварей неопределенного происхождения над камином даже спровоцировала меня на слабую улыбку: слишком уж глупо! Ничего похожего на кровать в комнате не было, поэтому я недолго думая улегся на толстый ковер, которым был устлан пол. Спать мне не хотелось, но для того, чтобы бодрствовать, не осталось сил, поэтому я просто впал в оцепенение: лежал, тупо уставившись на пляшущие язычки пламени. Скажу честно: я даже не пытался вспомнить, кто я такой, и что было перед тем, как я обнаружил себя в незнакомой обстановке, наедине с этим пучеглазым красавчиком, лопочущим что‑то на незнакомом мне языке. Более того, я очень не хотел вспоминать. Я смутно подозревал, что после этого моя жизнь станет адом. Так оно и вышло, в конце концов…
Какое‑то время я не мигая смотрел на огонь – чтобы мигать, требуется иметь хоть сколько‑нибудь силы, а у меня ее не было даже на такой пустяк. Потом я почувствовал печаль – она была похожа на физическое неудобство, что‑то вроде зарождающегося флюса, только ныла не десна, а та загадочная часть организма, каковую принято именовать душой. Через некоторое время этот нарыв прорвался, и я вдруг вспомнил, как все случилось, и еще много чего я вспомнил, можно сказать, абсолютно все – моя замечательная жизнь промелькнула передо мной за одно мгновение, и я чуть не захлебнулся от изобилия ярких красочных подробностей. А потом этот фейерверк превратился в несколько файлов информации, я переварил эту самую информацию и тихо заскулил от боли и тоски, поскольку с ужасом понял, что моя жизнь закончилась, и изменить сей прискорбный факт невозможно. Вообще‑то, мои ощущения говорили мне, что я все еще жив: насколько мне известно, мертвым не хочется пить, а я уже успел вылакать чуть ли не все содержимое оставленной мне миски и хотел еще. Но мои драгоценные ощущения в настоящий момент не имели никакого значения, поскольку все рухнуло к чертям собачьим, и у меня не осталось ничего, чем я мог дорожить – кроме, разве что, врожденной способности делать вдохи и выдохи…
Одним словом, всего несколько часов назад жизнь моя была прекрасна и удивительна – я не преувеличиваю! В последнее время я принадлежал к числу редкостных счастливчиков, у которых не найдется на что пожаловаться, даже если им пообещают платить по штуке баксов за каждую мало‑мальски аргументированную жалобу. Мне наконец удалось организовать свою жизнь таким образом, что меня окружали только восхитительные вещи и такие замечательные рожи, что я все время боялся проснуться и обнаружить, что на самом деле ничего не было – а ведь не зря боялся, оказывается!.. Впрочем, я не проснулся, скорее уж наоборот – погрузился в какой‑то невразумительный бред. Сейчас я достаточно четко помнил, каким образом оказался в этой полутемной комнате. Впрочем, тут и помнить особо было нечего. Я сидел дома и ждал одну очаровательную леди, которая обещала мне долгую прогулку при самой что ни на есть полной луне. Разумеется, я позволил себе удовольствие составить приблизительный план развития событий – честно говоря, план, который меня полностью устраивал, не производил впечатление реалистического, но меня это не слишком беспокоило: в последнее время все шло так, как я хотел, и я обнаглел настолько, что решил, будто теперь так будет всегда… Кажется, я задремал, сидя в удобном кресле, а потом случилось нечто неописуемое. Больше всего это напоминало землетрясение: земля ушла у меня из‑под ног, кресло куда‑то подевалось из‑под задницы, а мир вокруг меня начал беспорядочно дергаться, словно его взбивали в невидимом шейкере. Потом я отключился – по крайней мере, реальность окончательно исчезла, и я вместе с ней, а когда я кое‑как оклемался, она уже сменилась совсем другой реальностью, так один кадр кинофильма сменяется другим: только что герой задумчиво бродил по своему саду, хлоп – и он уже бороздит просторы Вселенной на каком‑нибудь дебильном космическом корабле… Впрочем, уж я‑то не бороздил просторы Вселенной. Я лежал на полу, рядом с этим чертовым камином, а моя рубашка дымилась, недвусмысленно собираясь вспыхнуть. Потом я увидел пучеглазого и попытался вступить с ним в диалог, что было весьма затруднительно – одним словом, начал играть в новую игру, так и не ознакомившись с правилами. Меня не покидало смутное предчувствие, что правила мне не понравятся…
– Идиотство! – Жалобно сказал я вслух и позорно всхлипнул. Через несколько секунд по моей щеке медленно поползла мокрая дрянь.
Впрочем, для того, чтобы страдать, требуется куча сил, которых у меня не было с самого начала – хоть с этим мне повезло! Поэтому я просто лежал на ковре и смотрел на огонь: пляска невидимых саламандр всегда меня успокаивала, этот нехитрый прием сработал и сейчас. Больше всего на свете я хотел заснуть, а потом проснуться у себя дома, и напрочь забыть этот кошмарный сон. Первый пункт программы я худо‑бедно выполнил через пару часов – впал в жалкое подобие забытья, и мне снились все те же мигающие языки пламени в камине и все те же сумбурные воспоминания о доме, который я потерял. Со вторым пунктом ничего не вышло… честно говоря, я и не слишком‑то надеялся! Я проснулся в той же самой комнате, лежа на ковре, незамысловатые переплетения его толстых волокон отпечатались на моей щеке. Меня разбудили пронзительные вопли. Орали, впрочем, не в помещении, а где‑то еще – через несколько секунд я понял, что эта адская какофония доносится с улицы, кое‑как встал, сначала на четвереньки, а через несколько минут – на собственные ненадежные ноги, которые как на грех оказались патологически длинными: в первое мгновение мне показалось, что я еще никогда не смотрел на собственные ступни с такой невообразимой высоты. Впрочем, это очень быстро прошло, я благополучно вернулся в стройные ряды прямоходящих приматов и подошел к длинному узкому окну. Стекла в окне не было вовсе – то ли его разбили, то ли хозяин этой комнаты обожал свежий воздух… Я выглянул во двор, удивляясь своему прекрасному самочувствию. Этой ночью мне было так хреново, что я впервые в жизни был готов сдаться на милость первого попавшегося лекаря, если бы он обнаружился где‑то поблизости, а теперь меня распирало от избытка энергии. Настроение, правда, оставалось более чем паршивым, но по крайней мере меня больше не тянуло скулить и жаловаться. Я был твердо намерен искать – и найти! – какой‑то выход. Для начала, впрочем, требовалось понять в какое именно дерьмо я влип.
Зрелище, которое открылось моему взору, не внушало особого оптимизма. Вымощенный крупным булыжником двор, окруженный высоченной каменной стеной, был довольно просторным и донельзя запущенным: повсюду валялись какие‑то предметы, смутно напоминающие примитивные орудия сельскохозяйственного труда. Никаким сельским хозяйством тут, впрочем, и не пахло, растительности вообще не было, даже каких‑нибудь чахлых пучков травы. Почти прямо под окном стоял невысокий деревянный помост с отверстием в центре. На помосте неуклюже топтались крупные, пестрые, удивительно толстые птицы, их хвосты немного напоминали хвосты здорово общипанных павлинов. Несмотря на нелепую внешность, птицы внушали некоторое уважение: клювы у них были длинные и острые Но шумели не птицы, они спокойно клевали какую‑то дрянь, что‑то вроде черной каши, щедро размазанной по всему сооружению. Крики доносились из‑под помоста. Сверху мне не было видно, что происходит под помостом, но я быстро сообразил, что там активно страдает настоящий живой человек. Сначала я не мог понять, почему он так орет, но потом разглядел, что из отверстия в помосте торчит совершенно голая задница – без сомнения, она принадлежала несчастному мученику. Задница была густо перемазана той же самой кашей, которая была раскидана повсюду. Время от времени какая‑нибудь птица клевала горемычную часть тела, после чего следовала новая серия воплей. Приходить бедняге на помощь явно никто не собирался, из чего я сделал вывод, что сие действо развивалось согласно утвержденному сценарию.
– Бред какой‑то! – Растерянно сказал я. Да уж, всю жизнь подозревал, что у меня неплохие шансы сойти с ума, чего я не предвидел – так это что мои галлюцинации будут настолько дурацкими!
Некоторое время я растерянно наблюдал за происходящим – ждал развязки. Впрочем, никакой развязки не последовало. Во дворе постепенно появлялись люди в довольно нелепой на мой взгляд одежде. Они начали неохотно наводить какое‑то подобие порядка: складывали свои загадочные орудия труда в одну большую кучу, тихо и односложно переговаривались, то и дело взрываясь хохотом – честно говоря, я до сих пор не слышал настолько дружного, дебильного и в то же время жизнерадостного ржания – возможно, просто потому, что никогда не служил в армии… Никто не обращал внимания ни на крики, ни на задницу в центре помоста. И уж тем более никто не спешил на помощь великомученику. Очевидно кто‑то самый главный считал, что задница страдальца должна по‑прежнему оставаться на месте. Честно говоря, сие прискорбное зрелище немного подняло мне настроение. Не потому, что я такой уж великий садист, просто происходящее было настолько нелепым, что никак не могло быть частью моей жизни, не могло случиться НА САМОМ ДЕЛЕ, поэтому я расслабился. Если я сошел с ума, есть шанс, что меня вылечат – рано, или поздно. В конце концов, медицина постоянно развивается, умники в лабораториях то и дело изобретают новые лекарства, так что не все потеряно…
Тем не менее, пронзительные вопли обладателя голой задницы здорово действовали мне на нервы, и без того порядком потрепанные. Я решил покинуть свое временное пристанище – во‑первых, я здорово надеялся, что в коридоре не так шумно, а во‑вторых, решил разыскать своего пучеглазого приятеля и вообще разведать обстановку.
Обстановка была та еще. В коридоре оказалось темно, я вспомнил дурацкую фразу своего детства: как у негра в жопе – это дивное сравнение подходило как нельзя лучше, не знаю уж почему. Некоторое время я брел наугад, придерживаясь рукой за теплую шероховатую стену, потом увидел вдалеке за поворотом свет и решительно зашагал в ту сторону. Пройдя пару десятков метров, я остановился на пороге огромного зала, освещенного отчасти скупой порцией дневного света, проникающего через маленькие узкие окна, а отчасти – бледным мерцанием немногочисленных изящных светильников, украшавших стены. Инстинкт самосохранения не позволил мне сразу же сунуться в центр этого открытого пространства: мало ли что… Поэтому я нерешительно замер – не на самом пороге, конечно, а прижался к стене рядом с дверью и осторожно заглянул в зал – что там происходит? Ничего особенного, собственно говоря, не происходило: в помещении было пусто. Через несколько минут мне надоела собственная осторожность, и я переступил порог. Прошелся по залу, разглядывая немудреные детали интерьера, стараясь сохранять отрешенное – если не настроение, то хотя бы выражение лица, как у туриста, слегка утомленного долгой экскурсией по какому‑нибудь очередному памятнику архитектуры. Ничего я так толком и не разглядел, если честно: я был настолько выбит из колеи, что с трудом воспринимал действительность, разве что ее общие очертания, или особо невероятные детали, которым удавалось пленить мое внимание – вроде давешней голой задницы, облепленной птичьим кормом.
Моя прогулка по залу была прервана скрипом одной из многочисленных дверей. Я подскочил как ужаленный, но мои переживания не шли ни в какое сравнение со стрессом, который пережил вошедший. Он замер на месте в какой‑то нелепой и на редкость неудобной позе, словно мой взгляд неожиданно стал взглядом Горгоны – одна нога стояла на полу, вторая повисла в воздухе, стопа неуклюже повернулась вовнутрь, одна рука прикрывала лицо, другая – объемистое брюхо, обтянутое ярко‑красной курткой, явно сшитой не по его размеру. Потом он пришел в движение, подскочил на месте, пронзительно взвизгнул: Демон! – и наконец испарился, звонко пукнув напоследок – с перепугу, я полагаю… Что касается меня, я удивленно хлопал глазами: прошлой ночью мне решительно не удавалось объясниться с пучеглазым, а вопль моего нового знакомца был мне совершенно понятен: демон – он и есть демон, тут и понимать нечего, разумеется, этот чудесный человек имел в виду меня – так мило с его стороны!
А потом до меня дошло еще кое‑что. Толстяк в красной куртке не произносил слово демон. Он сказал: маггот, но я сразу понял значение этого слова, даже не затрачивая время на синхронный перевод, как это бывает, когда слушаешь знакомую, но все‑таки чужую речь. Вот это да, – изумленно подумал я, – кажется, я знаю местный язык! С чего бы это? Потом мне стало совсем нехорошо: мне вдруг пришло в голову, что я родился и вырос в этом неуютном месте, просто потом на время утратил память, вернее, обзавелся совершенно шикарными воспоминаниями о том, чего со мной никогда не происходило… А теперь я начинаю выздоравливать, так что в скором времени непременно вспомню свое, вне всяких сомнений, безрадостное детство в замке Альтаон – я уже откуда‑то знал, что нахожусь не в доме, а именно в замке, и замок этот носит гордое имя Альтаон! – и свою бессмысленную юность, проведенную в этих же стенах, а потом меня окружат толпы счастливых родственников и друзей, которые ужасно обрадуются, что я наконец‑то вернулся к реальности. Я чуть не рехнулся от такой перспективы, даже дышать перестал, испугавшись, что еще одна порция воздуха окончательно свяжет меня с этим местом, но потом взял себя в руки и решил не сдаваться. Ни одна реальность не способна долго оставаться таковой, если ты в нее не веришь. У меня была возможность выбирать, во что верить, и я сделал свой выбор. Это неправда, Макс, – твердо сказал я себе, – что бы тебе не мерещилось, это не может быть правдой, поскольку твое сердце принадлежит другому небу – какая, к черту, разница, куда занесло твою кожу с костями и несколько килограммов кишок!
Мне стало легче – настолько, что я мужественно вдохнул новую порцию воздуха и попытался понять, что еще я знаю об этом месте – и неважно, из какого источника взялось это загадочное знание. Через несколько минут я с облегчением (и некоторым неуместным разочарованием) обнаружил, что не так уж много мне известно. Кроме того, что я находился в одном из залов замка Альтаон и понимал значение слова маггот, я не знал почти ничего: например загадочная кормушка для птиц во дворе, с голой задницей в центре по‑прежнему оставалась для меня загадкой, и каменная рожа моего давешнего пучеглазого знакомца тоже не вызывала у меня никаких смутных воспоминаний – я понятия не имел, кто этот смешной, в сущности, дядя! Я подошел к окну, и земля снова ушла из‑под моих ног: в небе сияло целых три солнца – одно большое, другое поменьше и третье совсем маленькое – чуть больше привычной моему глазу луны. Это уже было слишком! Я судорожно схватился за подоконник, но это не помогло: я грузно осел на пол. В моей голове не осталось ни одной мысли, и это было величайшим из благ! А потом я почувствовал, что меня охватило какое‑то странное ледяное безразличие к происходящему и к своей собственной судьбе. Меня больше не волновали такие насущные проблемы, как количество солнц на небе. Это не имело никакого значения. Вообще ничего не имело значения, в том числе и взволнованный голос пучеглазого, достигший моих ушей. На сей раз я не нуждался в услугах переводчика, но никаких эмоций по этому поводу больше не испытывал.
– Ты преодолел дверь, запертую моим заклинанием, всемогущий! – Почтительно сказал он. Я больше не удивлялся, что понимаю его речь. Ну, понимаю – и что теперь делать?!
– А она была заперта? – Равнодушно уточнил я. – Не заметил…
– Ты все‑таки можешь изъясняться! – Восхитился пучеглазый. – Нынешней ночью я подумал было, что язык кунхє непонятен демонам…
– Не знаю, понятен ли ваш язык демонам, но лично я этой ночью не понял ни единого слова. – Честно сказал я. – А теперь понимаю. Хотел бы я знать, почему?
– Ты провел ночь перед моим камином, ну конечно! – С энтузиазмом воскликнул он. – А в моем камине всегда горит ПРАВИЛЬНЫЙ огонь…
– Что значит – правильный огонь? – Недоверчиво спросил я.
– Правильный огонь достался нам в наследство от Ургов, – таинственным шепотом пояснил он, – этот огонь – источник знания, мудрости и прочих благ для ума. Ты молча созерцал его, когда остался в одиночестве, и теперь тебе ведомы многие вещи, которым в противном случае пришлось бы долго учиться – даже тебе.
– Так все дело в огне? – Удивленно уточнил я.
Вообще‑то, это было похоже на правду: я помнил, как заворожила меня пляска оранжевых искр в глубине камина, они оставались со мной даже во сне. Это действительно было похоже на гипноз, или еще какую‑нибудь паранормальную дребедень в таком духе.
– Конечно, все дело в огне, – серьезно подтвердил пучеглазый. – Эта стихия имеет сильное влияние на разум. Правильный огонь дает доступ к знаниям, а неправильный может сжечь память неосторожного, поэтому разумный муж не станет созерцать огонь в незнакомом месте.
– А есть еще и неправильный огонь? – Насторожился я.
– Разумеется, – подтвердил он. – Сейчас пришли плохие времена, и почти во всех очагах горит огонь, добытый неумелыми хурмангара. Он почти так же опасен, как моя Метла Рандана…
У меня уже голова шла кругом от этой загадочной информации, а еще больше – от некоторых словечек, вроде рандана, или хурмангара, значение которых я не понимал – странно, если учесть, что язык, на котором мы говорили, казался мне если не родным, то, во всяком случае, усвоенным с детства.
– Может быть, этот ваш огонь действительно дает доступ к знаниям, но я по‑прежнему почти ничего не понимаю, – сердито сказал я. – Есть много вещей, о которых я хотел бы узнать.
– Что именно? Я с радостью отвечу на твои вопросы. – Пучеглазый развел руки в жесте, который, очевидно, должен был символизировать гостеприимство: дескать, добро пожаловать! Но особой радости на его раскрасневшейся физиономии я не обнаружил – только напряженное внимание, словно он в любую минуту ожидал нападения. Позже я понял, что так оно и было: в моем обществе этот дядя всегда чувствовал себя так, словно сидел верхом на атомной боеголовке.
– Отлично, – вздохнул я. – Вопрос первый: кто вы такой? Вопрос второй – где я нахожусь? Вопрос третий, самый главный: что вообще, черт побери, происходит?! Рассказывайте!
– У тебя странная манера изъясняться, – осторожно заметил пучеглазый. – Ты говоришь со мной так, словно перед тобой не один собеседник, а по меньшей мере двое.
– Ладно, перехожу на ты, – согласился я, – нет ничего проще! А как насчет моих вопросов? На них существуют хоть какие‑то ответы?
– Ответы всегда существуют, – философски заявил он, – но они не всегда нам нравятся… Я боюсь, что мои ответы могут тебя прогневать.
– Если меня что‑то и может прогневать, так это молчание, – я почувствовал, что этот внушительный дядя действительно относится ко мне с заметным опасением, и на всякий случай скорчил зверскую рожу. Это произвело впечатление: он согнулся в глубоком поклоне и торопливо заговорил.
– Я уже представился тебе вчера, но в тот момент ты не понимал мою речь…
– Да, действительно, я вспомнил! – Удивленно перебил я его.
Глупо получилось: я спрашивал о том, что и так знал. Этого человека звали Конм Таонкрахт, он был Великим Ранданом Альгана и заодно владельцем этого веселенького местечка – замка Альтаон и хрен знает какого количества акров бесплодной земли и непроходимых лесов вокруг. Со мной творились странные вещи: я откуда‑то совершенно точно знал, что земли вокруг замка – именно бесплодные, зато понятия не имел, что означает слово рандан, хотя смутно подозревал, что мой новый приятель – большой начальник… Создавалось впечатление, что глядя на пламя в камине я действительно получил доступ к необъятному источнику полезных знаний, но не искупался в этом источнике, а довольствовался тем, что на мою кожу попало несколько ледяных брызг: некоторые фрагменты нового полотна реальности были для меня совершенно ясны и очевидны, но их было слишком мало, чтобы сложить целостную картину.
– Твое имя Таонкрахт и я нахожусь в твоем замке, да? – На всякий случай спросил я. Он кивнул и снова уставился на меня немигающим тяжелым взглядом своих выпученных глаз. Мне вдруг показалось, что Таонкрахт очень стар, хотя он не был похож на старика: его массивное тело казалось подвижным, а на его странном, властном и, признаться, весьма отталкивающем лице было не так уж много морщин.
– Но я по‑прежнему не понимаю, как я сюда попал. – Закончил я и выжидающе уставился на своего потенциального информатора.
– Я расскажу тебе, – пообещал он, и снова надолго умолк. Потом неожиданно спросил: – А ты не страдаешь от голода?
– Не страдаю, – решительно сказал я, – может быть, позже начну страдать, но не сейчас… Я опять хочу пить. Кофе у вас, конечно же, не варят?
Он посмотрел на меня с таким неподдельным удивлением, что я сразу понял: слово кофе для господина Таонкрахта – такая же абракадабра, как слово рандан – для меня.
– Ну да, значит не варят, – печально кивнул я, – этого я и боялся… Про чай и прочие радости жизни и спрашивать не буду. Ладно, хоть воды дайте! Если можно – горячей.
Мой заказ произвел на Таонкрахта неизгладимое впечатление.
– Ты все время требуешь воды! – Изумленно сказал он. – Вот уж не думал, что демоны питают такое пристрастие к воде!
Я окончательно уяснил, за кого меня принимают, и уже открыл было рот, чтобы возразить, но в последний момент передумал. Правду сказать всегда успею – сначала надо принюхаться. Возможно, в этом месте демоны пользуются какими‑нибудь особенными привилегиями – например, привилегией оставаться в живых… Не то чтобы я размышлял о возможных опасностях, скорее, у меня просто пробудились какие‑то дремучие, но полезные инстинкты хищника, выросшего в мире таких же хищников, как он сам – как нельзя более вовремя, надо отдать должное!
– Я хочу воды, и все тут! – Тоном избалованного наследника какого‑нибудь восточного халифа заявил я.
– Могу ли я пригласить тебя в главный зал замка? – Заискивающим тоном спросил Таонкрахт. – Там уже накрыт стол и… Да, я непременно прикажу принести горячую и холодную воду для тебя. Столько, сколько захочешь!
– Это радует, – вздохнул я. – Ладно, пошли…
Мы вышли в коридор. Возле двери топталось несколько ребят в чертовски нелепых разноцветных костюмах и смешных тряпичных туфлях. Их манера одеваться резко отличалась от костюма самого Таонкрахта, который был закутан в роскошный черно‑белый плащ, под которым я заметил металлический блеск самых настоящих доспехов, а его сапоги из тонкой белой кожи казались настоящим произведением искусства. Любопытствующие граждане уставились на меня с неподдельным страхом, но один из них вдруг глупо ухмыльнулся. Таонкрахт тут же залепил ему мощную оплеуху, бедняга взвыл и отлетел к стене. Такие же убойные оплеухи достались еще двоим, остальные разбежались, завывая от страха. Социальный статус этих ребят не вызывал у меня особых сомнений: судя по всему, мне посчастливилось познакомиться с местными смердами.
– Не гневайся на неразумных урэгов, Маггот! – Виноватым голосом сказал Таонкрахт. Я знал, что слово маггот значит – демон, но в данном случае оно прозвучало как имя собственное. – Они готовы пялиться на что угодно, а уж после того, как этот дурак Цуцэл раззвонил по всему замку, что видел тебя в большом зале…
– А это были урэги? – Равнодушно осведомился я.
– Да. Самая бестолковая каста! – Сокрушенно сообщил Таонкрахт.
– Ну и черт с ними, – вздохнул я, – не будем отвлекаться. Если я правильно понял, ты собирался меня кормить, поить и отвечать на мои вопросы. Давай этим и займемся!
Он кивнул и торопливо зашагал по коридору. Я шел следом, изо всех сил стараясь отогнать мрачные мысли и ностальгические воспоминания и сосредоточиться на главном: мне требовалось понять, каким образом можно покинуть это место и вернуться домой – чем скорее, тем лучше. Имелась у меня и программа‑минимум: выжить. Уж ее‑то я был просто обязан выполнить!
Экскурсия продолжалась довольно долго. Я пытался запоминать дорогу. Получалось не очень‑то: спортивное ориентирование на местности никогда не было моей сильной стороной. Одна встреча совершено выбила меня из колеи: мимо нас гордо прошествовал невысокий стройный мужчина в более чем странном наряде. На нем было что‑то вроде пестрого сине‑красно‑зеленого комбинезона – впрочем, не в одежде дело. Содержимое ш иринки этого, вне всяких сомнений, достойного представителя рода человеческого почти достигало земли. Можно было подумать, что парень зачем‑то спрятал в своих штанах огнетушитель. Я остановился, как вкопанный и пялился ему вслед, пока этот чудесный человек не свернул в один из многочисленных коридоров.
– Что это было? – Спросил я Таонкрахта после того, как ко мне вернулся дар речи.
– Это мой старший бубэр, – охотно пояснил он. – Не гневайся, что он не оказал тебе знаков особого почтения: не знаю, как в других землях, а у нас, в Альгане, бубэры обладают особыми привилегиями.
– Бубэр, – вздохнул я, – ну‑ну… А зачем они нужны, если не секрет?
– Чтобы люди хурмангара, которые обитают в моем замке, были счастливы и довольны, – невозмутимо ответил Таонкрахт.
– Ишь ты! – Хмыкнул я. У меня пропала охота расспрашивать его дальше, поскольку у меня довольно богатое воображение…
Наконец мы пришли в огромный зал, который потряс меня до глубины души. Если внешний вид помещений, которые мне уже довелось осмотреть, не слишком отличался от немудреных фантазий художника‑постановщика недорогого фильма о средневековье, то этот зал был отчаянным воплем неописуемого великолепия. Особенно хорош был пол, выложенный разноцветной мозаикой из очень мелких ярких сияющих камешков – судя по всему, они были драгоценными. Сначала мне показалось, что это просто некая несимметричная абстракция, но приглядевшись повнимательнее, я понял, что на полу было изображено подобие географической карты, вернее, топографического плана местности – очень красивое и скорее всего, более чем условное изображение.
– Это Альган, – гордо сообщил Таонкрахт, заметив, что я разглядываю пол. – Мои владения. Я – Великий Рандан Альгана.
Продолжения не последовало: очевидно, мой собеседник был совершенно уверен, что все, в том числе и демоны, обитающие в темных глубинах ада, прекрасно знают, что такое рандан и Альган, и как это круто…
– А мой стол стоит на том самом месте карты, где должен быть мой замок Альтаон. – Тоном модного художника, уже немного уставшего разъяснять недалекой публике свой гениальный замысел, заметил Таонкрахт. Словно в ответ на его реплику раздался громкий хохот. Он звучал со всех сторон сразу, будто нас окружала от души веселящаяся толпа. Я удивленно осмотрелся, но в зале никого кроме нас не было.
– Это смеются стены. – Пояснил Таонкрахт. – Когда я только поселился в Альгане, мне порой не хватало хорошего собеседника, который понимал бы все мои шутки. Здешний народ… Ну да ты сам их видел! Глупые, никчемные существа, едва справляющиеся с нехитрой работой по дому. Куда уж им веселиться вместе со мной! И тогда я околдовал этот зал. Среди этих веселых стен мне не так одиноко.
Я понимающе кивнул: с аналогичными проблемами я и сам не раз сталкивался. особенно в школьные годы, которые, к счастью, благополучно миновали черт знает сколько лет назад…
Таонкрахт тем временем подвел меня к столу и усадил в огромное кресло, которое вполне могло сойти за королевский трон. Мебель показалась мне не слишком удобной: когда спинка кресла отделана резьбой и инкрустирована здоровенными драгоценными булыжниками, на нее не очень‑то облокотишься! Да уж, за роскошь приходится платить и, что самое обидное – не только деньгами. Пока я ерзал по этому величественному сооружению, он уселся напротив, тут же схватил здоровенный керамический кувшин и торопливо наполнил две посудины – не то небольшие миски для салата, не то непомерно огромные пиалы – темной густой жидкостью.
– Это сибельтуунгское черное вино! – Гордо пояснил он. – Попробуй.
Я осторожно понюхал жидкость и меня передернуло: судя по запаху, это так называемое вино было крепче коньяка, и мой желудок тут же честно предупредил меня, что не намерен удерживать в себе этой пойло. Я чувствовал себя так, словно только оклемался после очень тяжелой болезни, бодрость и легкость, которые переполняли меня, казалось, не принадлежали мне, а были взяты взаймы под проценты максимальной осторожности. Поэтому я решительно помотал головой.
– Демоны это не пьют, знаешь ли… Может быть, ты все‑таки дашь мне воды?
– Прости, что я не сделал это сразу, – смущенно вздохнул Таонкрахт, – просто у нас, в Альгане, считается оскорбительным предлагать гостю воду, и я чувствую себя очень неловко…
– Но я же не гость! – Усмехнулся я.
– Да, пожалуй. – нерешительно согласился он. Залпом осушил свою пиалу, немного помедлил, потом забрал мою, отпил из нее несколько глотков и заорал так оглушительно, что у меня уши заложило: – Гыц, Ымба, Ялэу! Куда все запропастились?
Из‑под стола тут же вылезли два встрепанных мужчины средних лет. Через несколько секунд появился еще один – судя по его припухшей и донельзя озадаченной физиономии, он только что проснулся. Все трое стояли на четвереньках – очевидно, ожидали приказаний.
– Принесите много воды, горячей и холодной, в самых дорогих сосудах – в тех, что подарил мне Ванд за вразумление сбрендивших Пэногальфов, да смотрите, ничего не разбейте! А не то в цакке состаритесь! – Рычащей скороговоркой приказал им Таонкрахт. Троица поспешно направилась к выходу, не поднимаясь с карачек.
– А что, они не могут ходить на ногах? – Равнодушно полюбопытствовал я.
– В этом зале слуги не смеют подняться на ноги, если только их руки не заняты какой‑нибудь ношей, полезной и приятной для сидящих за моим столом, – высокопарно пояснил Таонкрахт.
– Как интересно, – рассеянно протянул я. Если честно, интересными мне сейчас представлялись совсем другие вещи.
– Ну и как же все‑таки я здесь оказался? Рассказывай, ты обещал! – Я старался говорить грозным и повелительным тоном – кажется, именно этого от меня и ждали.
– Ты оказался здесь… – Таонкрахт замолчал, немного подумал, потом залпом допил остатки темного вина из предназначавшейся мне чашки и решительно закончил: – Ты оказался здесь по моей воле, Маггот! Я призвал тебя силой своего магического искусства. Не сочти мое признание унизительным для себя: мне потребовались все мои познания и тридцать лет жизни, чтобы встретиться с тобой лицом к лицу. И если уж так вышло, не будешь ли ты столь великодушен, чтобы сообщить мне свое настоящее имя?
– Обойдешься! – Буркнул я. Вообще‑то, мне ничего не стоило честно сказать ему, что меня зовут Макс, но я решил воздержаться от откровенности. Резонов было много: во‑первых, я смутно помнил массу сказок, в которых герой получал власть над чудовищем, узнав его истинное имя, а ведь почти каждая сказка – это магическая история, искаженный до неузнаваемости отчет о чуде, которое где‑то когда‑то с кем‑то случилось… Кроме того я не был уверен, что уважающего себя демона могут звать просто Максом – срам да и только! И вообще, у меня есть хобби: не говорить правду, когда можно соврать.
– Тогда я буду обращаться к тебе Маггот, – осторожно сообщил Таонкрахт. И на всякий случай добавил: – Надеюсь, ты не сочтешь это оскорблением?
– А почему я должен счесть это оскорблением? – Удивился я.
– Потому что так именуют всех демонов, в том числе, и тех, что ниже тебя по званию и заслугам, – обстоятельно объяснил он.
– Ничего страшного, – вздохнул я. – А на кой черт ты меня призвал? Небось, хочешь вечной молодости, или еще о какой дивной хрени в таком же духе размечтался?
Таонкрахт снова потянулся к своему кувшину. Очевидно, ему требовалось напиться для храбрости, чтобы продолжать разговор.
– Меня не слишком тяготит мой возраст, – наконец сказал он, – но мне не нравится, что я смертен…
– Это никому не нравится! – Усмехнулся я. – Тем не менее, смертность всего живого – это закон природы.
– Но ты же бессмертен? Демоны бессмертны, я знаю! – Хрипло прошептал Таонкрахт.
– Ты ошибаешься, – внушительно сказал я, – просто демоны живут гораздо дольше, чем люди. Неизмеримо дольше. Но потом все равно умирают.
Я и сам не понимал, зачем ввязался в эту бредовую дискуссию. Впрочем, я всегда был готов поспорить на отвлеченные темы с заинтересованным собеседником, разыгрывая из себя компетентного специалиста по всем вселенским проблемам.
– Вот и я хочу жить неизмеримо дольше! – Тоном капризного ребенка заявил Таонкрахт. – И если ты думаешь, что в обмен на эту услугу я собираюсь предложить тебе всего одну душу, ты ошибаешься. У меня несколько сотен слуг. Они – законченные болваны, но у них имеются души, я не сомневаюсь… И еще у меня есть жена и три сына – тоже законченные болваны, но их души – это души самых родовитых альганцев. Если мы договоримся, ты получишь все! Но в обмен на это я хочу не только продлить свою жизнь, но и увеличить свое могущество. Оно и без того велико, но мне хочется большего, – он почему‑то огляделся по сторонам и драматическим шепотом сообщил: – Я – Великий Рандан Альгана, но мир велик, и мне надоело повелевать столь малой его частью!
Типичная мания величия, – устало подумал я, – и как получается, что такие примитивные ребята достигают блестящих успехов в прикладной магии?! Понять, что все суета сует и томление духа у него ума не хватает, зато наворожить с три короба, чтобы заполучить меня в свой камин – это пожалуйста! Мне снова стало жаль себя и захотелось плакать, как ночью, но я взял себя в руки и каким‑то образом вернулся в холодный омут равнодушного спокойствия. Это настроение было наилучшим из возможных вариантов. Сейчас мне требовалось выработать стратегию поведения: этот пучеглазый дядя ждал от меня совершенно немыслимых чудес, совершить которые я был не способен. В то же время, он ни на йоту не сомневался в моем могуществе, и это давало мне некоторые преимущества. Оставалось понять, смогу ли я убедить его отправить меня обратно, домой – хотя бы под предлогом, что мне требуется взять там бланки приходных ордеров, необходимых для закупки такого количества душ…
– Ты сделаешь это для меня, Маггот? – С надеждой спросил Таонкрахт. – Знаю, я прошу о многом, но твой пламенный взор свидетельствует, что тебе под силу и не такое…
Мой пламенный взор свидетельствует о том, что я хочу набить тебе морду, – устало подумал я, – и еще о том, что у меня со страшной скоростью едет крыша – эх ты, провидец хренов! Но вслух я этого говорить не стал: мой новый приятель Таонкрахт производил впечатление опытного драчуна, а у меня никогда не было таланта к рукопашному бою.
– Я обдумаю твою просьбу, – сказал я Таонкрахту. И ехидно добавил: – Боюсь, ты что‑то напутал, когда читал свое заклинание.
– Почему ты так говоришь? – Встревожился он.
– Потому что я не испытываю никакого желания тебе помогать, – мстительно объяснил я. – А когда я не испытываю желания что‑то сделать, я этого не делаю.
– Да, я мог ошибиться, – сокрушенно прошептал Таонкрахт, – я испытал столько древних заклинаний, пытаясь найти среди них действенное… Скажи, я могу как‑то вернуть себе твое расположение? – Таонкрахт так разволновался, что отхлебнул добрый глоток своего пойла прямо из кувшина.
Его слуги тем временем наконец‑то вернулись, поставили на стол рядом со мной несколько изумительной красоты сосудов с водой и глупо ухмыляясь полезли обратно под стол. Очевидно, этого требовали правила местного этикета. Я наполнил здоровенную пиалу горячей водой и сделал осторожный глоток. Если закрыть глаза и напрячь воображение, вполне можно внушить себе, что пьешь очень слабый несладкий чай – все лучше, чем ничего!
– Так что я могу сделать, чтобы ты проникся желанием выполнить мою просьбу? – Настойчиво спросил Таонкрахт. – Неужели тебя не прельщают души моих слуг?
– Маловато будет! – Нахально сказал я. – Какая‑то пара сотен – нашел чем удивить!
– Я могу добыть больше! – Таонкрахт снова приложился к сибельтуунгскому черному, звучно рыгнул и громогласно пообещал: – Сделаем! Мои соседи меня боятся. Если я потребую, чтобы они…
– А кто это такой? – Перебил я его. В зал только что вошло совершенно невероятное существо. Представьте себе человека, одетого в своеобразную паранджу до колен, сшитую из толстого войлока – этакий серый холм на худых ногах, обутых в серые матерчатые сапоги, с сумрачно‑серьезным лицом, выглядывающим из овального отверстия в соответствующем месте.
– Здесь никого нет, – Таонкрахт растерянно огляделся по сторонам. – Тебе примерещилось.
– Ничего себе – примерещилось! – Встревоженно возмутился я. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы этот холм оказался галлюцинацией: то, что мне волей‑неволей приходилось принимать за реальность, было способно свести с ума и без дополнительных наваждений. Я ткнул пальцем в сторону войлочного незнакомца: – А это что за палатка на ножках?
Услышав меня, диковинный экспонат поспешно ретировался, а Таонкрахт непонимающе уставился на меня.
– Что ты имеешь в виду? Я никого не видел… – Его лицо внезапно перекосилось от гнева и, как мне показалось, тревоги, и он взволнованно спросил: – А как он выглядел – тот, кого ты увидел?
– Я же говорю – палатка на ножках… Такой серый войлочный холм с дыркой, из которой выглядывала чья‑то любопытная рожа.
– Это был Габара! – Таонкрахт смотрел на меня с суеверным ужасом. – И ты его увидел! Ты воистину всемогущее существо!
– Еще бы я его не увидел, – фыркнул я, – а что, считается, что ТАКОЕ можно не заметить?
– Он же невидимый, – упавшим голосом сказал он. – Все Габара в совершенстве владеют этим искусством.
– Так это был человек‑невидимка? – Развеселился я. До меня наконец дошло, что Таонкрахт действительно не видел войлочную палатку – и не потому, что он так уж много выпил, а потому, что это каким‑то образом согласовывалось с загадочными законами местной природы. Я тут же насел с расспросами на своего единственного информатора: – А кто такой этот Габара? И почему он тут бродил?
– Соглядатай, – мрачно сообщил Таонкрахт и снова потянулся к кувшину.
– Чей соглядатай? Соседский, что ли? – Понимающе усмехнулся я. – Сейчас расскажет твоему соседу, что ты раскатал губу на души его слуг?
– Ты что, какие соседи! – Отмахнулся он. – Габара – это служитель касты Сох. Они соглядатайствуют по приказу Ургов.
– Тех, которые якобы оставили вам правильный огонь? – Заинтересовался я. – А кто они такие? Местные правители?
– Если бы правители! Я сам правитель на своей земле, между прочим… Они скорее сродни тебе, или даже Ему – Он ткнул пальцем в направлении неба. Насколько я понял, он имел в виду бога, но не решился произнести это слово в моем присутствии. Вообще‑то странно: с какой бы это стати у человека, живущего под тремя солнцами, взялись классические христианские суеверия?
– Они уже давно исчезли с лица земли, покинули этот мир, но они всегда рядом… Одним словом, Урги – это Урги, – Таонкрахт перешел на свистящий шепот. – Плохо, что они уже пронюхали о тебе. Хотя… Ха! Жизнь – это борьба! Не было еще такого, чтобы настоящий альганец не договорился с Сох… А если договорился с Сох, считай, что договорился и с Ургами. Забудь о нем.
– О’кей, – вздохнул я, – поверю тебе на слово.
– Но как, однако, ты его углядел! – Снова изумился Таонкрахт. – Он покачал головой и в очередной раз приложился к кувшину. По моим подсчетам он уже выдул не меньше литра своего крепкого пойла, и ничего – только рожа еще больше раскраснелась. Вот это, я понимаю – великий чародей!
– А может быть, мы сделаем так, – осторожно предложил я, – ты прочитаешь какое‑нибудь заклинание, чтобы я вернулся назад, а потом, когда ты договоришься с этими ребятами – Сохами, Ургами и остальным начальством, я вернусь. Возможно, к этому времени мое настроение переменится, и мы сможем договориться…
– Но я не могу тебя отпустить! – Растерянно сказал Таонкрахт. На его раскрасневшейся роже появилось выражение неподдельного ужаса, но он быстро взял себя в руки и решительно помотал головой – для пущей убедительности.
– Как это – не можешь? – Опешил я. Нельзя сказать, что я действительно надеялся так легко его уговорить, но разочарование было совершенно сокрушительным, как удар под дых. – Скажи прямо, что не хочешь, – я старался говорить сердито, но боюсь, мой голос дрогнул от отчаяния.
– Я не могу отпустить тебя, пока мы не закончим сделку, – объяснил он. – Если демон не выполнит то, ради чего его вызвали, освобождающее заклинание не подействует… – Наверное на моем лице появилось совершенно неземное выражение, потому что Таонкрахт торопливо добавил: – А если демон убьет чародея, который его призвал, он навсегда останется в этом мире, поскольку некому будет его отпустить.
– Врешь небось, – устало сказал я. – Ладно, ври пока можешь.
– Может быть, ты просто даруешь мне бесконечно долгую жизнь и могущество, прямо сейчас? И сразу отправишься туда, откуда пришел, – нахально предложил он, звучно отхлебнув из своей посудины. – Триста душ тебе хватит?
– Мало. – Твердо сказал я. – Могущество – это тебе не хрен собачий… Слушай, я устал. Я хочу остаться один. Мне нужно подумать.
– Я отведу тебя в лучшие покои этого замка, – важно согласился он.
– В лучшие не обязательно. Я хочу остаться в той комнате, в которой я провел ночь. Если уж там горит правильный огонь…
Таонкрахт едва заметно скривился. То ли комната была нужна ему для других целей, то ли он сожалел, что был со мной не в меру откровенен, когда рассказал про огонь, то ли он планировал поместить меня в спальню, из которой мне не удалось бы выйти без его помощи. Черт знает, что творилось в его безумной голове!
– Там тебе будет неудобно, – наконец сказал он. – Там даже нет кровати.
– Ну так прикажи, чтобы ее поставили. Я так хочу.
Я еще и сам не знал, почему хочу поселиться именно в той комнате, просто доверял своему инстинкту, который требовал, чтобы мое драгоценное тело оставалось на обжитой территории и не совалось в незнакомые места.
– Хорошо, если ты так желаешь, – вздохнул Таонкрахт, – я прикажу поставить там кровать.
Я мысленно поздравил себя с маленькой победой – хотя, на кой черт она мне сдалась, эта победа?!
Пока Таонкрахт орал на своих горемычных слуг, которым по его расчетам в ближайшее время предстояло лишиться души, я понял, что мой желудок ноет от голода, взял со стола кусок толстой мягкой лепешки и осторожно отщипнул краешек. Вопреки моим смутным опасениям, лепешка оказалась невероятно вкусной. Впрочем, в стрессовых ситуациях мой аппетит дезертирует первым, поэтому я не наслаждался едой, а методично запихивал в себя необходимое количество калорий. Когда желудок перестал ныть, я отложил лепешку в сторону и вопросительно посмотрел на Таонкрахта.
– Ну что, все готово?
– Думаю, да, – Он решительно поднялся с места. – Пойдем, проверим. Этих лодырей, моих слуг, надо поторапливать, а то они до ночи будут возиться…
– А ты уверен, что у них есть души? – Ехидно спросил я, когда мы добрались до моей комнаты. – По крайней мере, мозгов у них нет, это точно!
Я не зря ехидничал. Дюжина здоровенных ребят отчаянно пыталась втиснуть в маленькую дверь громоздкое сооружение, отдаленно напоминающее кровать. На самом деле сие было вполне возможно – для этого следовало просто развернуть злосчастный предмет обстановки, а не пихать его поперек.
Таонкрахт зарычал, на бестолковые головы его несчастных слуг посыпались затрещины. Между делом он все‑таки как‑то объяснил им технологию вноса мебели, так что через несколько минут процесс был благополучно завершен. Я удовлетворенно кивнул, вошел в комнату и устало опустился на кровать. Больше всего на свете мне хотелось спать – в глубине души я почему‑то надеялся, что мне удастся проснуться дома…
– Я пришлю к тебе спокойноношного, – пообещал Таонкрахт. Он почему‑то последовал за мной и даже уселся рядом на край кровати. Кувшин с сибельтуунгским черным он предусмотрительно взял с собой и теперь звучно отхлебывал очередную порцию горючего.
– Не надо ко мне никого присылать, – несчастным голосом попросил я. – Мне нужно побыть одному. Ты можешь уйти? Мы еще успеем пообщаться, будь уверен!
– Хорошо, как скажешь, – Таонкрахт грузно поднялся с моего ложа и направился к выходу. Уже стоя на пороге он упрямо сказал: – Но спокойноношного я все‑таки пришлю. Если он тебе не понравится – убей его, я не стану возражать! Самому надоел…
С этими словами он удалился, а я вытянулся на кровати и тихонько застонал от тупой боли в груди – я был совершенно уверен, что это ноет моя собственная душа, хотя до сегодняшнего дня она казалась мне совершенно здоровой частью организма… Пострадав так с четверть часа, я наконец сделал то, с чего следовало начинать, а я все откладывал – отчасти потому, что у меня не было никаких сил, а отчасти потому, что я отчаянно боялся результата.
Дело в том, что в последние годы моя прежняя (и только что внезапно завершившаяся) жизнь, в которую я так хотел вернуться, была не просто прекрасной – она была по‑настоящему удивительной. Не хочу вдаваться в подробности, которые больше не имеют значения, поскольку какая‑то могущественная сволочь, приставленная записывать мои деяния в очередном томе Книги Судеб безжалостно залила эти главы густой черной тушью. Скажу только, что моя прежняя жизнь была переполнена невероятными чудесами, и я сам умел совершать некоторые из этих чудес – уж не знаю, как мне это удавалось, но вообще‑то я довольно легко обучаюсь всяким новым фокусам, как цирковая обезьяна… Нужно было проверить, остались ли при мне хоть некоторые полезные навыки. И я проверил.
Случилось то, чего я боялся больше всего на свете – боялся потому, что в глубине души с самого начала знал, что именно так все и будет. Я обнаружил, что больше ничего не умею – вообще ничегошеньки! Я был совершенно безопасен для окружающих, как секс с дюжиной презервативов. И совершенно бесполезен. Легкомысленное могущество, доставшееся мне с удивительной легкостью, оставило меня – словно и не было ничего. Великий и ужасный сэр Макс закончился – я здорово подозревал, что навсегда. Бедный, бедный господин Таонкрахт, – с тоскливой усмешкой подумал я, – тоже мне вызвал демона! По всему выходит, что ты – не самый везучий парень в округе! А уж я – и подавно…
Мне было по‑настоящему плохо, но я все‑таки задремал – почти сразу же, словно спешил сменить причудливую чужую реальность этого мира, озаренного светом трех солнц, на не менее причудливую, но хорошо знакомую реальность сновидений. Впрочем, меня тут же разбудил чей‑то писклявый голосок. Отчаянно фальшивя он пел какую‑то дремучую колыбельную, способную усыпить разве что роту солдат после недельного марш‑броска – просто потому, что эти ребята могут спать даже стоя на голове в оркестровой яме оперного театра во время репетиции.
– Заткнись! – Сонно потребовал я.
В ответ раздалось тихое бульканье и отчаянный кашель – с перепугу певец подавился собственной слюной. Я разлепил глаза и увидел перед собой существо неопределенного пола в ярко‑красном балахоне, украшенном многочисленными лентами, блестками и прочей фигней в таком духе – словно его костюм старательно соорудила пятилетняя девчонка для своей любимой куклы. Я вспомнил обещание Таонкрахта прислать ко мне какого‑то таинственного спокойноношного и понял, что это он и есть.
– Убирайся отсюда, – буркнул я. – Убивать тебя так и быть не стану, но чтобы через секунду здесь было тихо.
Существо попятилось назад, простодушно хихикая. Я сонно подумал, что все обитатели это места, кроме, разве что, самого Таонкрахта, почему‑то все время ржут не по делу, и снова провалился в милосердную темноту сна без сновидений.

Глава 2
Хинфа и другие радости жизни

Когда я проснулся, было уже темно. До меня снова доносились какие‑то странные звуки, но они не походили на давешнее фальшивое музицирование – скорее уж на вечернюю мантру какого‑нибудь буддийского монаха: тихий, почти монотонный гул, не лишенный, впрочем, некоторой приятности. Это странное гудение умиротворяло меня, я почувствовал себя если не счастливым, то по крайней мере, совершенно спокойным. В данных обстоятельствах это было щедрым подарком судьбы. Поэтому я снова закрыл приоткрывшиеся было глаза, словно боялся, что удивительное настроение может покинуть меня через эти распахнутые форточки. Через несколько минут я понял, что спать мне больше не хочется и решил взглянуть на источник звука, оказавшего на меня столь благоприятное воздействие.
Красноватого света пламени в камине было достаточно, чтобы разглядеть человека, стоявшего в изголовье моей постели. Он оказался почти точной копией того войлочного холмика, которого мой приятель Таонкрахт считал невидимкой. Еще один соглядатай? – Лениво подумал я. – Или тот же самый? С какой стати, интересно, он решил помедитировать в моем присутствии? Проверяет, увижу ли я его на этот раз – так, что ли?…
– Чего тебе надо, чудо природы? – Добродушно спросил я. Гул тут же прекратился, а холмик рухнул на пол, как подкошенный. Несколько секунд я растерянно хлопал глазами, не в силах понять, что происходит. Потом решительно покинул свое ложе и склонился над незнакомцем: мне пришло в голову, что он тоже считает меня демоном, а поэтому вполне мог хлопнуться в обморок от страха, обнаружив, что я проснулся, и теперь ему предстоит остаться наедине с этаким чудищем. Я довольно долго искал его пульс, но так ничего и не обнаружил. Зато заметил, что в одной руке бедняга сжимал какой‑то странный предмет: темный, довольно толстый, причудливым образом загнутый прут из совершенно неподдающегося определению материала. Я машинально взялся за него и тут же отдернул руку: ощущение было не из приятных, какая‑то странная неритмичная вибрация, слабая, но вызывающая раздражение. Счастливый обладатель диковинной вещицы вцепился в нее мертвой хваткой. В конце концов, я бросил это гиблое дело и принялся похлопывать его по щекам, потом осторожно потряс за плечи. Все было бесполезно, так что через несколько минут до меня начало доходить, что дело куда хуже, чем мне показалось. Никакой это был не обморок, у меня в охапке наличествовал самый настоящий свеженький покойничек. Я ощутил холодную дрожь, поднимающуюуся по позвоночнику, а потом – не слишком интенсивную, но противную тошноту, как всегда, когда мне доводилось встречаться со смертью.
– Ты что, умер? – Глупо спросил я у неподвижного тела.
Ответа не последовало. А я почувствовал такую слабость, что был вынужден снова опуститься на кровать. Надо позвать Таонкрахта и сказать, что у него тут покойник, – вяло подумал я, – но как его позвать‑то? Телефонов у них вроде нет… После этого глубокомысленного вывода я заснул – до сих пор не могу поверить, что оказался способен заснуть в таких волнительных обстоятельствах, рядом с остывающим трупом таинственного незнакомца, но именно это я и сделал. Думаю, я просто никак не мог поверить, что все это происходит со мной на самом деле…
На рассвете меня разбудили истошные вопли, знакомые мне по вчерашнему утру. Я даже не стал выглядывать в окно: и так было ясно, что длинноносые общипанные павлины снова клюют свою черную кашу, размазанную по голой заднице какого‑то бедняги. Я решил, что это не мои проблемы. Что касается проблем – их у меня и без того хватало.
Начать с того, что на ковре лежал давешний мертвец. Сие было досадно: я‑то сначала решил, что эта бредовая история мне просто приснилась. Имелись у меня и проблемы другого рода: мой организм решил, что чудеса чудесами, но ему необходимо побывать в уборной. Вчера я находился в таком глубоком шоке, что мне так и не понадобилось посетить это замечательное место. А теперь у меня не было времени на поиски – хоть в штаны валяй! Я судорожно огляделся по сторонам и внезапно обнаружил огромный ночной горшок, который торжественно стоял чуть ли не в самом центре комнаты – как раз напротив окна. Я равнодушно поудивлялся драгоценной инкрустации на внутренней поверхности сосуда – впрочем, она впечатлила меня не настолько, чтобы я отказал себе в удовольствии осквернить этот шедевр ювелирного искусства.
Через несколько минут я избавился от самой насущной из проблем, и меня тут же плотным кольцом обступили все остальные: начиная от мертвого тела и заканчивая нормальным человеческим желанием почистить зубы и принять душ. Я решил, что в любом случае нужно позвать на помощь кого‑нибудь из слуг и выглянул в коридор. Под дверью топталось несколько ребят в каких‑то пестрых обносках неопределенного фасона. Увидев меня, они поспешно отступили, застенчиво ухмыляясь до ушей.
– Так, – вздохнул я, – во‑первых, отсюда нужно убрать горшок, во‑вторых – мертвеца. Не знаю, откуда он взялся, но он тут лежит уже довольно давно. Я его не убивал, если вам это интересно…
Один из них набрался смелости подойти к порогу и заглянуть в комнату. Он тут же отскочил на несколько метров, словно обнаружил в комнате голодного дракона.
– Хинфа! – Пронзительно заорал он все с той же идиотской ухмылкой. – Там Хинфа! Мертвый Хинфа!
– И что? – растерянно спросил я. Но никого уже не было: мне показалось, что ребята не просто убежали, а исчезли, раз – и нет. Оставалось надеяться, что у них хватит ума прислать сюда какого‑нибудь специалиста по неприятностям, а еще лучше – позвать самого Таонкрахта, который, по крайней мере, не имел привычки испуганно визжать по любому поводу.
Я вернулся в комнату, сел на кровать и принялся ждать развития событий – а что мне еще оставалось? События не спешили развиваться. За окном по‑прежнему вопила несчастная жертва репрессий, мертвец неподвижно лежал на ковре, а я изо всех сил старался сохранить остатки самообладания: у меня было ощущение, что оно мне еще понадобится…
Таонкрахт прибыл через полчаса, заспанный и хмурый, как зимнее небо над Лондоном. Знание жизни подсказывало мне, что его мучает тяжелое похмелье, но он держался молодцом: по крайней мере, не хватался за голову и не спрашивал у кого‑то невидимого в районе потолка, за что ему ниспослано такое наказание. Мрачно осмотрел мертвое тело – я отметил, что он старается не приближаться к покойнику на расстояние вытянутой руки – и изумленно уставился на меня.
– Ты одолел Хинфу, Маггот! Что ж, значит ты куда могущественнее, чем здешняя нечисть. Мне повезло! Йох! Унлах!
– А уж мне‑то как повезло! – ехидно откликнулся я. – Кто такой этот Хинфа? И почему он, собственно говоря, умер? Думай что хочешь, но у меня и в мыслях не было его убивать. Он пел мне такую хорошую успокаивающую песню… Кого я действительно собирался убить – так это твоего спокойноношного, но он вовремя смылся…
– Хинфа пел тебе песню? – изумленно переспросил Таонкрахт. Потом понимающе кивнул: – Наверное, он хотел убить тебя взглядом. Я слышал, что самые могущественные Хинфа убивают, не прибегая к оружию. Выходит, это правда. У него нет при себе ничего, кроме их священного жезла…
– Ты имеешь в виду этот прутик? – Оживился я. – Неприятная игрушка. Я его потрогал… ничего особенного, конечно, но мне не понравилось!
– Ты прикасался к жезлу Гремблех? – уважительно переспросил Таонкрахт. – А знаешь ли, что в это мгновение против тебя должна была обратиться вся сила Сох?
– Прямо‑таки вся? – усмехнулся я. – Ну, значит, не так уж ее у них много! Меня, правда, слегка встряхнуло – но это все… А с чего ты вообще взял, что он хотел меня убить? Никогда не видел, чтобы убийцы вели себя таким образом! Он просто стоял рядом со мной и пел… вернее, не то чтобы по‑настоящему пел, а издавал монотонные звуки – впрочем, весьма приятные для слуха.
– Хинфа появляются только затем, чтобы убивать, – внушительно сказал Таонкрахт. – Нет никаких иных причин, которые могли бы заставить Хинфа войти в человеческое жилище… Думаю, он умер потому, что никто не может убить такого могущественного демона как ты, и его сила обернулась против своего обладателя, – сделав сей глубокомысленный вывод, Таонкрахт окончательно помрачнел и заявил: – Мне прийдется крупно поссориться с Сох! Не было еще такого, чтобы их убийца появлялся в замке альганца без разрешения хозяина… А я – не простой альганец, не какой‑нибудь задрипанный шархи без кола и двора! Я – Великий Рандан!
Он очень быстро заводился: лицо раскраснелось, глазищи бодро полезли из орбит, еще немного и дядя начал бы ломать мебель, я полагаю. Думаю, его сдерживало только мое присутствие.
– Прежде, чем ты отправишься ссориться с этими, как их… – Сох – скажи, могу ли я помыться? – Вежливо осведомился я. – Мне это необходимо! И еще мне хотелось бы поесть. И самое главное: объясни мне раз и навсегда: где у вас туалет?
– А тебе это тоже необходимо? – Изумился Таонкрахт. – Воистину загадочна и непостижима твоя природа!
– Необходимо, – сердито буркнул я. Все взвесил и решил, что мне следует придумать разумное объяснение – чтобы обитатели этого замка раз и навсегда уяснили, что я нуждаюсь в разного рода жизненных благах.
– Обычно я выгляжу как жидкий огонь и действительно не нуждаюсь ни в еде, ни в питье, ни в уборных, – наконец сказал я, – но поскольку ты что‑то перепутал, когда читал свое дурацкое заклинание, я появился в твоем доме в человеческом теле. И теперь мне требуется поддерживать жизнь в этом самом человеческом теле – что тут непонятного?
– Прости меня, Маггот, – кротко отозвался Таонкрахт.
Я так и не понял, за что он просил прощения: за ошибку в своих треклятых заклинаниях, или за то, что мне пришлось пережить ряд бытовых неудобств.
– В твоей спальне всегда будет стоять множество самых лучших, самых драгоценных ночных горшков, – проникновенно пообещал он, и я прикажу, чтобы кравчие не забывали их опустошать.
Я прыснул: до сих пор мне всегда казалось, что кравчий – это тот, кто наливает вино, а отнюдь не выносит горшки. Впрочем, в мире, который озарен светом трех солнц, могли твориться еще и не такие недоразумения!
– Ладно, – все еще улыбаясь сказал я, – с горшками мы вроде разобрались. Я уже понял, что на постройку канализации вашего могущества пока не хватает. А как насчет ванной? Если я не помоюсь, я начну впадать в ярость – примерно через полчаса, а то и раньше!
– Тебе постоянно нужно остужать свой жар, – понимающе кивнул Таонкрахт, – а я‑то еще удивлялся, что ты все время требуешь воду…
– Остужать свой жар, вот именно, – обрадовался я, – лучше и не скажешь!
– У меня есть хорошая большая ванна, – доверительно сказал мне Таонкрахт, – я сам иногда испытываю потребность освежить в ней свое тело. Думаю, она тебе понравится. Я прикажу слугам наполнить ее холодной водой…
– Ни в коем случае! – с ужасом сказал я. – Теплой! И сначала они должны хорошенько ее вымыть.
– Вымыть – что? Воду? – изумился он.
– Да нет, ванну, – устало вздохнул я. У меня уже голова кругом шла от нашего идиотского диалога – на фоне остывающего трупа моего несостоявшегося убийцы, между прочим!
– Хорошо, все будет как ты хочешь, – поспешно согласился он. – Но на это уйдет около получаса… Ты сможешь подождать?
– Я попробую, – вздохнул я, – если только полчаса… И скажи своим слугам, что они должны готовить для меня ванну каждый день, утром и вечером… И еще: у вас принято чистить зубы?
– Разумеется, – с готовностью отозвался он. Тут же достал с одной из полок склянку толстого стекла, наполненную прозрачной красноватой жидкостью, и протянул ее мне. – Возьми немного, прополоскай рот. Это очень хорошее средство. Только не глотай: если уж у тебя человеческое тело, живот может прихватить от такого пойла!
Я недоверчиво покосился на склянку, но потом вспомнил, как быстро исцелила меня его чудесная мазь от ожогов, и решил что местной фармацевтике, пожалуй, вполне можно доверять. Красноватая жидкость пахла медом и мятой одновременно, ее вкус тоже оказался приятным и освежающим. Я прополоскал рот, огляделся, понял, что выплюнуть полоскание некуда и вопросительно посмотрел на Таонкрахта. Он понял мою проблему и указал на окно. Я пожал плечами – раз хозяин дома разрешает заплевывать свой двор, ему же хуже! – подошел к окну и наконец‑то избавился от жидкости. К моему изумлению, она была уже не розовой, а темно‑зеленой, а соприкоснувшись с пыльными камешками, которыми был вымощен двор, зашипела, как разъяренная гадюка, и испарилась, оставив на камнях едва заметные следы ожогов.
– Ничего себе! – Уважительно сказал я.
– Это значит, что тебе досталось человеческое тело с больными зубами, Маггот! – Удивленно заметил Таонкрахт. – Как это может быть?.. Впрочем, тебе повезло: теперь они останутся здоровыми надолго. Гораздо дольше, чем тебе понадобится сохранять этот облик, я уверен!
– Вот это, я понимаю, чудо! – Одобрительно сказал я. Это была первая хорошая новость с тех пор, как я очнулся в камине Таонкрахта, и мое справедливое сердце требовало выражений благодарности. – А ты молодец, сэр Таонкрахт! Сам изобрел это зелье?
– Ну, кое‑что осталось от Ургов, – неохотно признался он. И тут же гордо добавил: – Но я тоже над ним поработал. Зелье Ургов оказалось очень невкусным, и его надо было носить во рту несколько часов кряду.
– Да, несколько часов – это неприятно. Так что ты молодец, – улыбнулся я. Сообщение о том, что у меня не осталось ни одного больного зуба, здорово подняло мое настроение: вообще‑то у меня почти железное здоровье – не столько от природы, сколько потому, что мне всегда было скучно и противно болеть – но эти подонки зубы и их верные друзья стоматологи несколько раз умудрялись как следует испоганить мою распрекрасную жизнь!
– Может быть, ты хочешь поесть, пока мои слуги будут греть воду для тебя? – предложил Таонкрахт. – Я сам как раз собирался позавтракать. Потом мне будет не до того: думаю, посланцы Сох заявятся сюда, чтобы забрать своего мертвого, а я собираюсь излить на них свой гнев.
– Да, излить гнев – дело стоящее! – с ехидным одобрением сказал я. – Ладно уж, пошли завтракать, уговорил.
По дороге в главный зал – Таонкрахт скорее дал бы себя убить, чем согласился бы принимать пищу в менее роскошном помещении! – у меня снова случился тяжелый приступ депрессии. Я осознал, что провел здесь уже больше суток, и единственное, что мне удалось сделать – так это выспаться, вылечить зубы и убедиться, что мой гостеприимный хозяин не собирается отправлять меня домой – по крайней мере, не раньше, чем получит от меня могущество и бессмертие! Но я уже стал закаленным бойцом с собственным настроением: просто стиснул облагодетельствованные местной медициной челюсти и сказал себе: Цыц! А потом сочувственно добавил: Теперь это и есть твоя жизнь, дружок!
За завтраком Таонкрахт осушил несколько кубков какого‑то очередного пойла – на сей раз оно было розового цвета и пахло, как хорошие дорогие духи. После этого он окончательно разрумянился и разразился гневной тирадой в адрес этих ополоумевших, зарвавшихся колдунов. Имелись в виду загадочные Сох – если я все правильно понял. Я отщипнул по кусочку от каждого из многочисленных блюд и равнодушно сказал себе, что со жратвой под этим небом все в полном порядке. Правда, легче от этого мне не стало.
Потом Таонкрахт торжественно завернулся в свой роскошный черно‑белый плащ, витиевато извинился передо мной за то, что лишает меня своего общества – пережить это огорчение, разумеется, было почти невозможно! – и отправился ругаться со своими оппонентами. А я пошел инспектировать его ванную комнату, каковая оказалась очень даже ничего – при условии, что ведра с водой таскает кто‑то другой. Если бы у Таонкрахта не было такого количества слуг, на которых можно свалить эту работу, я бы быстро расстался со своим имиджем блюстителя личной гигиены!
Мне принесли чистую одежду и – что меня особенно порадовало! – белье, довольно удобное, из тонкой прохладной ткани, похожей на небеленый шелк. Признаться, я довольно долго сомневался: надевать все это, или нет. Не потому, что одежда мне не понравилась – просто я боялся, что напялив на себя местные тряпки, я окончательно растворюсь в этой чужой реальности. В конце концов я махнул на все рукой и надел белье – поскольку в отличие от моего оно было чистым. Потом натянул на себя широкие сиреневые штаны – в другое время их покрой показался бы мне чересчур экстравагантным, но сейчас мне было плевать – надел длинную тонкую белоснежную рубаху (тут у меня вообще не было выбора: моя погибла в пламени), и еще одну длинную, не то рубаху, не то куртку, тоже ослепительно‑белую, из плотной ткани, похожей на бархат. Так что из моих вещей у меня осталась только обувь – элегантное подобие мокасин. Перед тем, как со мной стряслось это безобразие, я собирался на долгую прогулку и поэтому надел самые удобные ботинки, которые нашлась в доме.
Переодевшись, я некоторое время прислушивался к своим ощущениям – вроде бы, все было в полном порядке. Я помнил, что меня зовут Макс. Кроме того я помнил великое множество замечательных вещей, которые успели со мной случиться прежде, чем я попал в замок Таонкрахта. Тоска обрадовалась и принялась грызть меня со свежими силами, словно я был спелым яблоком. Я вяло отбивался. В конце концов я решил, что мне следует принимать более решительные меры: как минимум – прогуляться по замку. Какое‑никакое, а все‑таки развлечение!
Я довольно долго бродил наугад по сумрачным коридорам. Местные смерды, завидев меня, смущенно скалились до ушей и шустро разбегались, как тараканы по щелям. Я несколько раз пытался завести с ними интеллектуальную беседу в манере антрополога‑любителя, оказавшегося в какой‑нибудь экзотической стране, но мое обаяние явно на них не действовало: услышав звуки моего голоса, ребята впадали в ступор, даже улыбки куда‑то исчезали. Наконец я добрел до двери, из‑за которой мне в глаза брызнул ослепительный солнечный свет. Я немного поморгал, привыкая к этой перемене, и вышел во двор. Первое, что потрясло меня до глубины души – это воздух, свежий и неописуемо ароматный. Светлое небо над головой показалось мне восхитительным: ему был присущ совершенно неописуемый бирюзовый оттенок. Одно из маленьких солнышек, самое белобрысое скорее даже бледно‑голубое, стояло в зените, а два других – янтарно‑желтое и тускло‑оранжевое – то ли уползали на покой, то ли наоборот – старательно карабкались наверх. Я ведь пока не очень‑то разбирался, где тут у них какая сторона света. Теперь, когда количество светил больше не повергало меня в тошнотворный ужас, я был вынужден признать, что мир, в котором я оказался, обладает совершенно особенным очарованием… а толку‑то! Я хотел только одного: проснуться дома, в собственной постели, и никогда не вспоминать это бирюзовое небо, ошеломительно свежий воздух и чертова колдуна Таонкрахта, который устроил мне эту поучительную экскурсию!
Местная природа не скупилась на чудеса. Я убедился в этом, как только сделал несколько нерешительных шагов по крупным неровным камням. Откуда‑то из‑за угла появилось человеческое существо совершенно неземного вида. Высокое и непомерно широкоплечее, с мощной грудной клеткой и феноменально длинными руками, оно передвигалось на таких коротких ногах, что я восхитился могуществом Создателя, умудрившегося снабдить его нижние конечности коленями: разделить пополам отрезок, длина которого стремится к нулю – совершенно особое искусство! Вся эта роскошь была одета в длинную зеленую рубаху – я почти сразу углядел, что под рубахой ничего не было! Огромные ступни коротеньких ног каким‑то чудом втиснуты в растоптанные кожаные туфли, которые вполне могли бы стать подходящей обувью для молодого слоненка. Его физиономия была столь же ужасна, как и прочие подробности, но на ней лежал отпечаток неописуемого дебильного добродушия и почти мистического спокойствия. Создавалось впечатление, что существо пребывало в полной гармонии с окружающим миром.
– О, Маггот! – Радушно осклабился он. – Кудой пышло, Маггот? Пы‑пы пышло? Пы‑пы – тудом! – он указал своей чудовищной ручищей в направлении высокой стены, окружающей двор.
Сначала я ничего не понял, и просто наслаждался неземными звуками его мощного баса. Потом до меня дошло, что этот лепет – искаженная, но вполне поддающаяся дешифровке версия местного языка. Кажется, существо решило, что мне необходимо пи‑пи и гостеприимно указывало мне место, где это следует делать.
– Спасибо, пока не требуется, – вежливо сказал я. – А кто ты?
– Я Тыбака, я здеся самый гламный, – охотно объяснило сие небесное создание. На этот раз мне не понадобились титанические умственные усилия, чтобы разобрать его речь – и так все было вполне понятно.
– А Таонкрахт как же? – Удивился я. Скажу честно: в первое мгновение я ему почти поверил – мало ли, как у них тут все устроено! Вполне могло случиться, что пучеглазый чернокнижник Таонкрахт – всего лишь заместитель этого голозадого красавчика, который, в свою очередь, является главным местным святым, или даже царем, которого избирают на год, чтобы потом торжественно принести в жертву каким‑нибудь кровожадным покровителям урожая…
– Иде Таонкрахт? – переполошилось существо. – Кудом пышло? Меня здеся нету! – с этими словами оно поспешно засеменило своими коротенькими ножками и скрылось за тем же углом, из‑за которого только что вынырнуло. Я озадаченно смотрел ему вслед.
– О, да ты решил прогуляться! – одобрительно сказал Таонкрахт из‑за моей спины. Мне оставалось только удивляться: бывают же ребята, до такой степени легкие на помине!
– Тут только что бегало такое чудное создание в зеленой рубахе на коротеньких ножках, – сообщил я, – говорило, что оно здеся самое гламное. Что это было?
– А, это Тыбака, мой скотник, – к моему величайшему изумлению, рожа Таонкрахта не налилась кровью, более того, он даже заулыбался, – самое глупое существо, которое когда‑либо рождалось на этой земле, щедрой на дураков. Настолько глупое, что это меня забавляет, а не гневает… И ты на него не гневайся. Он – єлба, да еще и муммайх всех єлб Альгана – думаю, этим все сказано!
Да уж! – ядовито подумал я. – Все сказано, видите ли! Хотел бы я знать, что такое муммайх, и на кой он нужен! Но расспрашивать его не стал, поскольку понял, что на самом деле мне это совершенно не интересно, как и любая другая информация о специфике местного жизненного уклада: обладание такого рода знаниями вряд ли могло помочь мне вернуться домой…
– А ты уже излил свой гнев? – равнодушно поинтересовался я. – Или у тебя обеденный перерыв?
– Да, с Сох я уже разобрался, – гордо сообщил он. – Ко мне являлись сразу пятеро Зиг‑зликов – веришь ли?! Ну да, ты же, наверное, не знаешь, что это у них не принято… Зиг‑злики – очень большие люди в касте Сох, выше их – только Кинхэшина, которые так долго крутились возле Ургов, что сами стали чем‑то вроде них… Чтобы подчеркнуть свое величие, Зиг‑злики обычно повсюду ходят в одиночестве, а вот сегодня ко мне пришли сразу пятеро. Они сказали, что таким образом проявляют свое уважение, хотя я думаю, они просто испугались, что ты захочешь на них напасть… Поэтому и вели себя столь подобострастно. Они даже попросили прощения за то, что послали ко мне Габару – а ведь Сох имеют полное право посылать своих соглядатаев, куда сочтут нужным…
– А они попросили прощения за то, что по твоему дому шляются наемные убийцы?
– Еще бы! – с пафосом сказал Таонкрахт. – Они торжественно поклялись, что не посылали Хинфу в мой дом.
– Что, он сам пришел? – Я отчаянно зевнул, поскольку окончательно понял, что мне совершенно не интересны эти проблемы.
– Нет, не сам. Габара очень испугался, – объяснил он.
– Кто испугался?
– Габара. Ну, этот невидимый, которого ты вчера углядел. Это же невозможно! Вот он и испугался. И самовольно вызвал сюда Хинфу… На его месте я бы и сам так сделал.
– И что ему за это будет? – Оживился я.
– А ничего ему не будет. В цакку по крайней мере не посадят: у них это не принято… А зря! – неожиданно заржал Таонкрахт. – Пошли, выпьем, Маггот!
– Пошли, – флегматично согласился я: тоже какое‑никакое, а развлечение… И вообще – что мне оставалось делать? Если честно, я был настолько глуп, что в глубине души все еще надеялся, что мне удастся убедить Таонкрахта, будто ему совершенно необходимо немедленно отправить меня домой. Главное – напоить его до нужной кондиции… Я так еще и не понял, с кем имею дело!
– Зиг‑злики очень хотели на тебя посмотреть, – доверительно сообщил Таонкрахт, пока мы брели в его гостиную. – Они очень любопытны и живут ради того, чтобы созерцать всевозможные чудеса… Но я решил, что они обойдутся! Надо было с самого начала вести себя подобающим образом, тогда я еще поглядел бы…
– Правильно, – одобрил я, – нечего всяким проходимцам на меня смотреть, да еще и бесплатно!
– А сколько ты хочешь от них получить? – живо заинтересовался он. – Я могу устроить! Они на все пойдут, чтобы взглянуть на тебя.
– Я хочу получить все сокровища мира, никак не меньше, – мрачно усмехнулся я. – Что ж на пустяки размениваться!
– Сох очень могущественны, но они не владеют всеми сокровищами мира, – серьезно сказал Таонкрахт. – Даже все сокровища Альгана им не принадлежат. Думаю, у Сох вообще очень мало сокровищ. Они больше любят знания и власть, чем вещи.
– Тогда представление отменяется! – ехидно заключил я.
Когда мы переступили порог гостиной, мне стало не до шуток. Меня ожидало новое испытание, перенести которое оказалось еще труднее, чем смириться с неканоническим количеством солнышек на здешнем небе. За накрытым столом восседал человек с двумя головами – дядя выглядел в точности как Джо‑Джим из Пасынков Вселенной Хайнлайна. Только он был не в книжке, а на самом деле. Судя по всему это чудовище твердо намеревалось стать неотъемлемой частью моей единственной и неповторимой жизни, одним из моих воспоминаний и – я был в этом совершенно уверен! – постоянным персонажем грядущих ночных кошмаров. К моему величайшему изумлению Таонкрахт не стал принимать меры, чтобы избавиться от жуткого наваждения. Напротив, он ужасно обрадовался этому чудищу.
– Гальт, Бэтэнбальд! – завопил он дурным голосом, потрясая руками над головой, – Йох! Унлах! Давно не виделись!
– Потому я и решил заехать, – кивнула одна из голов.
– Не так уж давно, – проворчала вторая. – Недели еще не прошло.
Почему‑то слово неделя добило меня окончательно: с какой бы это стати двухголовому чудовищу измерять время милыми моему сердцу неделями?! Моя бедная голова отказалась обдумывать эту неразрешимую проблему и попыталась всучить мне пессимистическую, но спасительную гипотезу: все‑таки у тебя галлюцинации, дорогуша!
Надо отдать мне должное: кажется, я хорошо держался. Во всяком случае, я не убежал, не заорал дурным голосом, не стал закатывать истерику. Просто стоял и не мигая смотрел на двухголового. Если честно, я терпеливо ждал, когда он исчезнет, как и положено всякому уважающему себя наваждению. Но он никуда не исчез, к моему величайшему разочарованию. Вместо этого головы затеяли между собой спор: одна утверждала, что они целую вечность не видели своего лучшего друга Конма Таонкрахта, другая долдонила, что сие радостное событие имело место в их жизни чуть ли не позавчера.
– Кто это? – Наконец спросил я Таонкрахта, ткнув указательным пальцем в нашего дорогого гостя. Думаю, этот хамский жест как нельзя лучше согласовывался с моим демоническим имиджем.
– Это Гальт и Бэтэнбальд Ромрахты, наши соседи, владельцы замка Ромок и мои старинные друзья, – охотно объяснил он. – Не гневайся, что я не стал скрывать тебя от их глаз, Маггот! Эти ребята – проверенные люди. Мы прошли вместе через такое, что даже ты наверняка изумишься, если узнаешь нашу историю…
– Может быть и изумлюсь, – равнодушно согласился я. – Но почему они… он… почему эти братья так выглядят?
– Что ты имеешь в виду? – Искренне удивился Таонкрахт. – Они одеты как подобает знатному альганцу…
– Возможно, они одеты самым наилучшим образом. Но насколько мне известно, у человека должна быть одна голова, – осторожно заметил я.
– Не обязательно, – пожал плечами Таонкрахт. – То есть, в других мирах так оно и есть, наверное, но у нас, в Альгане – кому как повезет. Гальт и Бэтэнбальд – не единственные. У них и дети двухголовые. Дочки, между прочим – красавицы… Две головы на одном теле – это еще что! Бывает и больше. Вот старший Эндонхэмт, к примеру – вообще трехголовый – и ничего…
– А у них одна душа на двоих, или все‑таки две? – Ехидно спросил я. Я старался говорить деловым тоном торговца недвижимостью, который имеет полное право узнать, сколько спален в доме, выставленном на продажу.
– Две, разумеется, – совершенно серьезно ответил Таонкрахт. – Они ведь не родились такими. Когда‑то у каждого из них было свое собственное тело… Но ты не думай, что они тоже собираются заключить с тобой сделку! Ты – мой, Маггот! Я тебя призвал, и никто больше не посмеет беспокоить тебя своими просьбами… Разве что, если сам пожелаешь – после того, как покончишь с моим делом.
– Там видно будет, – неопределенно отмахнулся я.
– Сегодня хороший день! – торжественно сообщил мне Таонкрахт. – Ты одолел Хинфу, которые до сих пор считались неуязвимыми, Сох принесли мне извинения, как должно, ты сам не гневаешься на меня за то что эти непутевые колдуны причинили тебе беспокойство, к тому же ко мне пожаловали мои лучшие друзья. А посему будем веселиться…
У меня были серьезные сомнения касательно того, что день сегодня действительно такой уж хороший, но я не стал ввязываться в дискуссию: толку‑то! Таонкрахт тем временем извлек из‑под стола своих ухмыляющихся слуг и принялся командовать:
– Пугыц, Ымба, Утюк, быстро несите сюда сибельтуунгские и халндойнские вина из малого погреба. Да, и кувшин сиреневого пусть нацедят непременно. Но если я узнаю, что кто‑то слизнул хоть каплю… Одной цаккой дело не обойдется, своими руками придушу!
Те, испуганно ухмыляясь, удалились. Я зачарованно следил за тем, как виляют их упитанные зады, пока они проворно пересекали зал, не поднимаясь с четверенек. Боковым зрением я постоянно видел двухголового, который вяло препирался сам с собой глухими, немного гнусавыми голосами.
А что, вот возьму и напьюсь! – обреченно подумал я, неохотно усаживаясь в одно из величественных, но чертовски неудобных кресел. – Находиться в обществе этих монстров на трезвую голову – еще чего не хватало! И вообще…
Скорость, с которой я капитулировал, пугала меня самого. До сих пор я предполагал, что вполне способен бороться с обстоятельствами до последней капли крови и искренне гордился этой чертой своего характера. Жизнь показала, что моя гипотетическая стойкость гроша ломаного не стоит – просто до сих пор мне доводилось бороться исключительно с благоприятными обстоятельствами…
– Что ж, веселиться – так веселиться, – мрачно сказал я.
В этот момент в зал вернулись улыбчивые слуги – на сей раз они передвигались на задних конечностях, поскольку передние были заняты многочисленными кувшинами. Они быстро разместили свой груз на поверхности стола, шустро юркнули на свое место и затихли.
– Я приказал подать для тебя лучшее вино, – проникновенно сказал Таонкрахт, подвигая ко мне здоровенную посудину, которую он только что заботливо наполнил. – У меня в погребе хранится бочонок с сибельтуунгским сиреневым. Когда я впервые попробовал это вино, я понял, ради чего мы пришли сюда, преодолев темноту бесконечности.
– Куда это вы пришли, преодолев темноту бесконечности? – равнодушно спросил я, опасливо принюхиваясь к содержимому посудины. Я изо всех сил старался найти в нежном аромате прозрачной бледно‑сиреневой жидкости хоть что‑то отталкивающее, но у меня ничего не получилось: он был выше всяких похвал! Наверное так могли бы пахнуть гиацинты – если бы они были съедобными.
– Как это – куда? Сюда и пришли, – Таонкрахт залпом осушил свою посудину и ткнул пальцем в направлении пола – для пущей наглядности. – В Альган мы пришли, Маггот!
– Так вы не уроженцы этих мест… А откуда вы сюда пришли? – Все так же равнодушно поинтересовался я, осторожно пробуя хваленое сибельтуунгское вино. Оно оказалось таким восхитительным, что я чуть было не подавился – от удивления.
– Оттуда! – Одна из голов чудовищного Ромрахта вмешалась в нашу беседу, его рука с пафосом указала на потолок.
– Заткнись! – другая голова тут же зашипела на своего братца. – Сам не знаешь, о чем болтаешь, балбес!
– Мы пришли из другого мира! – Драматическим шепотом сообщил мне Таонкрахт. – Думаю, для таких, как ты, это сущий пустяк… Но ведомо ли тебе, чтобы дети человеческие могли преодолеть тьму, что разделяет миры?! Думаю, я был первым! – Гордо добавил он.
Я совершенно ошалел от его признания. Ничего себе ребята развлекаются! А я‑то еще удивлялся, что у этого дяди хватило могущества, чтобы зачем‑то похитить мое драгоценное тело оттуда, где ему было чертовски хорошо и неаккуратно поместить его в свой камин…
– Я был великим чародеем! – Патетически провозгласил Таонкрахт, звонко отхлебывая очередную порцию вина. – Возможно, самым великим из всех! Это не нравилось святошам, которые называли себя моими собратьями по вере и завидовали моему сану. И однажды они ополчились против меня. Они хотели сжечь мои книги, мои снадобья, да и меня самого заодно. Но они не знали самого главного: в одной из древних рукописей я нашел заклинание, открывающее кратчайший путь в иные земли. Мне пришлось твердить его три дня кряду, не двигаясь с места и не умолкая ни на мгновение, но в конце концов мне удалось открыть Дверь во Тьму! Оказалось, что уйти туда, где нет этих невежественных скотов – проще, чем их убить. И я ушел. Тогда я еще не знал, куда иду. Вполне могло случиться, что Дверь ведет прямехонько в преисподнюю. Но мне повезло – оказалось, что она вела в Землю Обетованную! Потом я еще несколько раз открывал Дверь для своих товарищей, а после здесь начали появляться незнакомцы, родившиеся на свет через много лет после моего ухода… Видишь ли, пергамент с заклинаниями остался на земле и прошел через великое множество рук. Думаю, в конце концов его все‑таки уничтожили: по крайней мере, здесь уже давно никто не появлялся… А поначалу они приходили один за другим, чуть ли не каждый год. Некоторым из них удавалось совершить чудо, но чаще всего я был вынужден приходить им на помощь… Вот Гальту и Бэтэнбальду, например, не повезло: они заблудились во тьме, бестолковые, а когда я нашел их там, мне удалось забрать из тьмы только одно тело. С тех пор они так и живут…
– Да уж, ты мог бы постараться получше, Конм! – тут же буркнула одна из голов.
– Не гневи провидение, Бэтэнбальд! Если бы не Конм, нас бы уже давно не было среди живых, – тут же вмешалась вторая голова.
Я залпом допил сибельтуунгское вино и решительно потянулся за новой порцией: мне чертовски понравилось тепло, разлившееся по телу, и веселое спокойствие, которое оно принесло. Дурак, это пройдет не позже, чем к завтрашнему утру, и тебе станет еще хуже! – честно предупредил меня маленький мудрец, обитающий в одном из закоулков моей души. Без тебя знаю. Плевать! До завтра еще дожить надо… – Мрачным хором огрызнулись все прочие составляющие моей непомерно замысловатой личности. Я подумал, что это ужасно похоже на непрекращающийся спор голов Гальта‑Бэтэнбальда и улыбнулся. Улыбка получилась не вымученная, а совершенно искренняя, к моему величайшему изумлению.
– Вот так, Маггот! – горделиво резюмировал Таонкрахт. – Я искал способ скрыться от инквизиции, а нашел нечто гораздо большее: эту чудесную землю…
На сей раз я действительно подавился и позорно закашлялся, выплевывая крошки какой‑то неизвестной вкуснятины растительного происхождения, которую только что машинально потянул в рот.
– От кого ты хотел скрыться? Повтори! – Потребовал я.
– От инквизиции, – послушно повторил Таонкрахт. – А чему ты удивляешься? Так называли себя святоши, которым были ненавистны обладатели чудесных знаний…
– Да, я так и понял, – машинально согласился я. У меня голова кругом шла – не то от сибельтуунгского сиреневого, не то от удивительных открытий. Оказывается, Таонкрахт был моим земляком, мы с ним издали свой первый крик под одним и тем же небом – кто бы мог подумать! Правда, по моим расчетам, он должен был родиться лет на семьсот раньше меня, если не больше… В мне вяло зашевелилось мое знаменитое любопытство и захотелось расспросить Таонкрахта поподробнее, но мысли путались, и я никак не мог сформулировать хороший вопрос, так что вместо этого я снова приложился к своей посудине. Таонкрахт расторопно подлил мне еще немного, а потом предложил:
– Попробуй халндойнское оранжевое, Маггот. Думаю, тебе понравится.
– Понравится, наверное, – обреченно согласился я. – Давай свое оранжевое.
Некоторое время я сосредоточенно накачивался вином: мне очень понравился веселенький сумбур в голове, и я искренне надеялся, что после еще нескольких порций он сменится полным анабиозом – ха, я был готов заплатить любую цену за невероятную возможность какое‑то время вообще ничего не соображать!
– Ой, а чего вы тут сидите? – жизнерадостно спросил звонкий женский голос. В зал вошла крупная высокая женщина с роскошной рыжей шевелюрой. Ее толстощекое лицо показалось мне образцом добродушия и жизнерадостности. Умом, впрочем, эта милая дама явно не отличалась: ее маленький ротик был приоткрыт, как у аквариумной рыбки, а круглые глаза казались двумя блестящими голубыми бусинами.
– Пьете вино? – Приветливо спросила она. – Вот и молодцы! Но ведь вино нужно пить вечером. А днем нужно обедать. Разве уже вечер?
– Вечер, вечер, – хмуро кивнул Таонкрахт, – можно сказать, уже ночь, так что ступай спать, дорогая!
– Ой, правда что ли ночь? А почему еще светло? – простодушно удивилась она.
– Потому что вот такая хреновая ночь! – Встрял я.
– Вот как! – искренне огорчилась она. – Ой, тогда я лучше и вправду пойду спать…
– Вот и ступай, – нетерпеливо сказал Таонкрахт.
– А это и есть твой демон? – с опасливым любопытством спросила она, указывая на меня.
– Ага, – ухмыльнулся я, – я самый, кто же еще!
– А на вид совсем мальчик – как какой‑нибудь юный шархи! – умилилась рыжая. – Ой, Конм, а давай его женим! У Наоргалей как раз дочка подросла, а не понравится она – другую найдем… Глядишь, поживет, как человек, и остепенится, а то такой славный мальчик – и почему‑то демон!
Я расхохотался, уронив голову на руки. Такой славный мальчик – и почему‑то демон – да уж, лучше и не скажешь!
– Не гневайся на мою жену, Маггот, – нерешительно заступился за нее Таонкрахт, – она дура дурой, но добрая женщина.
– Да и я не гневаюсь, – хмыкнул я.
– Ступай спать, Росрогниа, пока беду не накликала, – сурово велел жене Таонкрахт.
– Да иду уже, иду, – она отобрала у него посудину с вином, одним глотком выдула ее содержимое, небрежно зашвырнула опустевший сосуд в дальний угол зала, громко заржала – такой хриплый раскатистый хохот удается не всякому пьяному боцману! – и неторопливо пошла к выходу, плавно покачивая бедрами.
– Росрогниа – улльская княжна, – пояснил мне Таонкрахт, – во всяком случае, ее дед был улльским военачальником, или что‑то в этом роде… У них там свои обычаи.
Гальт и Бэтэнбальд дружно захохотали, словно услышали хорошую шутку. Впрочем, вполне возможно, так оно и было: я‑то не знал, какие там обычаи у земляков этой рыжеволосой толстушки.
Я последовательно осуществлял свой незамысловатый план: напивался. Кажется, еще ни одно дело в своей жизни я не доводил до конца с такой яростной одержимостью. В какой‑то момент я обнаружил, что уже поглощаю розовую жидкость с резким запахом парфюма – ту самую, с которой начал сегодня свое утро мой приятель Таонкрахт.
– Это вино хоть и местное, с болотных виноградников, но тоже ничего, – одобрительно прокомментировал гостеприимный хозяин.
– Только башка после него с утра трещит, как после удара моргенштерном, – неожиданно посетовал двухголовый. Его жалоба вызвала у меня приступ гомерического хохота, и я долго уточнял, с трудом поворачивая непослушный язык: а какая именно башка – правая, или левая? Почему‑то двухголовый не обиделся – впрочем, возможно он просто не разобрал, что я там бормочу…
Потом творилось нечто невообразимое – я уже почти не осознавал происходящее, только некоторые фрагменты реальности почему‑то привлекали мое внимание. Помню, что Таонкрахт с мрачным лицом плясал какой‑то немыслимый танец, размахивая невесть откуда взявшейся метлой. Пляска сопровождалась громом доспехов и заунывной песней, мотив которой казался мне смутно знакомым, но он так отчаянно фальшивил, что сказать что‑либо наверняка было совершенно невозможно. Время от времени он притоптывал ногой, стучал по полу древком метлы и громко восклицал: Йох! Унлах! – что можно приблизительно перевести как Так точно! Аминь! – или Хорошо! Да будет так! – впрочем, перевод мне тогда не требовался, а само звучание этих слов здорово поднимало настроение. Гальт и Бэтэнбальд хрипло переругивались: один из них очень хотел сплясать со своим другом Конмом, а второй бурчал, что его и без пляски ноги не держат. Поскольку тело у них было одно на двоих, разрешить конфликт не представлялось возможным. Что касается меня, я закончил этот замечательный вечер, рыдая на плече у своего лучшего друга Таонкрахта. Я горячо убеждал его, что ему попался самый задрипанный демон во Вселенной и умолял его отпустить меня домой. За эту небольшую услугу я клятвенно обещал прислать к нему целую бригаду профессионалов, которые в два счета снабдят его бессмертием и могуществом по сходной цене. Смертельно пьяный Таонкрахт, в свою очередь, заверял меня, что я – самый крутой демон всех времен и народов, а если даже и не самый, то он уже согласен как‑нибудь обойтись без могущества и даже без бессмертия, но я непременно должен остаться в его замке навсегда, потому что ему было ужасно одиноко все эти годы, а моя компания – именно то, что ему требуется.
– А как же Гальт и Бэтэнбальд? – печально вопрошал я.
– Они болваны, – не менее печально отвечал он.
– Я тоже болван, – признавался я, на что Таонкрахт великодушно говорил: это ничего…
Потом мы почему‑то вспомнили инквизицию и начали бурно строить планы страшной мести. Тот факт, что сия институция давным‑давно прекратила свое существование, нас совершенно не смущал.
– Мы им покажем, этим козлам! – с энтузиазмом обещал я Таонкрахту. – Это надо же додуматься – колдунов жечь! Их… то есть нас… то есть вас – и так мало!
Из коридора доносился нестройный хор местных смердов. Ребята проявляли солидарность со своим господином: если уж он нажрался в дым, значит им сам бог велел следовать по его стопам. В конце концов я отключился прямо в кресле, положив голову на стол. Последнее, что я слышал, был фантастический храп двухголового: Гальт и Бэтэнбальд воистину виртуозно чередовали свои вдохи и выдохи…
Утро все‑таки наступило, к моему величайшему сожалению – я с самого начала знал, что за все придется расплачиваться, но не подозревал, что цена будет настолько высока! У меня болело все – начиная от головы, и заканчивая мизинцем левой ноги, на которую, очевидно, кто‑то наступил. О душе и желудке я уже не говорю: этим составляющим моего организма пришлось особенно туго. Единственное, на что меня хватило – это потребовать, чтобы меня отнесли в постель. Вообще‑то, на самом деле мне хотелось только одного: повеситься, но я прекрасно понимал, что на это у меня не хватит сил. Несколько дюжих ребят действительно подхватили меня на руки, натужно ухмыляясь собственному героизму, и быстренько доставили в спальню. К моему несказанному ужасу Таонкрахт поплелся следом за мной. Кажется, он решил, что теперь мы с ним – такие великие друзья, что разлучаться нам не следует ни на секунду! Он еще и бубнил что‑то душеспасительное – дескать, у него есть хорошее средство от такой беды, как похмелье. Впрочем, я все‑таки снова уснул, несмотря ни на что.
Разбудил меня все тот же злодей Таонкрахт. Он совал мне под нос миску, наполненную черной вязкой дрянью, похожей не то на смолу, не то на расплавленный асфальт.
– Выпей, – настойчиво говорил этот гад, – выпей, Маггот, и все будет хорошо.
– Не будет, – буркнул я, – потому что я не стану это пить!
– Как знаешь, – печально вздохнул он, – тогда я выпью это сам.
– На здоровье! – промычал я, натягивая на голову одеяло. – Чтоб тебя разорвало!
Перед тем, как отрубиться, я услышал громкое бульканье, за ним последовало удовлетворенное кряхтение. Судя по всему, его черная дрянь начала действовать, но я предпочел ухватиться за возможность покинуть мир живых. Впрочем, оказалось, что не так это просто…
Мое следующее пробуждение было столь же безрадостным, как все предыдущие. В моем изголовье по‑прежнему сидел Таонкрахт, и это было ужасно: его рожа надоела мне пуще головной боли. Мне даже казалось, что сие зрелище является одной из основных причин моего скверного самочувствия.
– Ты в порядке, Маггот? – озабоченно спросил он. – Вот уж не думал, что тебе может быть плохо, как обыкновенному человеку…
– Сам виноват! – буркнул я. – Колдовал как попало, всучил мне это дурацкое человеческое тело – хорошо хоть не двухголовое, как своему приятелю, как их там, не помню… В следующий раз будь осторожнее со своей ворожбой!
По мере того, как я говорил, я сам начал верить в обоснованность своих претензий. Я был таким хорошим демоном, а этот болван заключил меня в хилую телесную оболочку! – совершенно искренне думал я. – Ну попадешься ты мне в лучшие времена, колдун‑недоучка!
– Ты гневаешься? – Таонкрахт изо всех сил старался сохранять спокойствие, но у него не слишком убедительно получалось.
– Гневаюсь, – честно сказал я. – А ты как думал? Прежде у меня никогда не болела голова. – Тут я немного приврал, но не слишком: ТАК она у меня действительно никогда не болела!
– Я могу чем‑нибудь помочь? – спросил Таонкрахт. – Может быть, ты все‑таки попробуешь мое средство?
– Все, больше никаких экспериментов с неизвестными химическими соединениями! Хватит! – решительно отказался я. – Скажи своим придуркам, пусть принесут мне воды. И мне нужно остаться в одиночестве. Позарез нужно! Иначе я просто умру, и никто никогда не купит у тебя триста идиотских душ по сходной цене.
Мое пожелание имело неожиданные последствия. Я‑то просто хотел послать своего радушного хозяина куда подальше. Но он решил, что мне нужно нечто большее.
– Ты имеешь в виду, что тебе необходимо оказаться в месте, где вообще никого нет? – Заинтересовался Таонкрахт. – Но зачем?
В моей раскалывающейся голове огненными буквами вспыхнула мысль: Это твой шанс, парень! Я сам не понимал, какой такой шанс имеется в виду – я вообще ничего не понимал, но обеими руками вцепился в эту идею. От нее исходил сладкий запах свободы. Только сейчас до меня дошло, что я с самого начала мог бы просто сбежать от этого горе‑чернокнижника, борца с инквизицией и прочими религиозными суевериями – Великого Рандана, будь он неладен. Все равно, он не собирался отправлять меня домой… Сбегу! – восхищенно подумал я. – Точно сбегу! Никаких Таонкрахтов и их двухголовых приятелей, никаких воплей во дворе по утрам и вообще – никого! Это казалось мне царской роскошью. И я распахнул свой болтливый рот – меньше всего на свете меня беспокоил тот факт, что через пару дней Таонкрахт поймает меня на вранье. Все равно, рано или поздно он поймет, что с самого начала ошибался на мой счет, так что лучше всего просто сбежать, куда глаза глядят…
– Я должен попытаться исправить твою ошибку, – внушительно сказал я. – Есть способ вернуть мне мое настоящее тело и мое могущество. Но я не могу ничего делать в твоем доме. Здесь полно людей – начиная с тебя, и заканчивая этим красавчиком, твоим скотником, а чудеса неохотно происходят в людных местах… Кстати о красавчиках – почему мне никто не несет воду? Я пить хочу.
– Сейчас, – Таонкрахт поспешно распахнул дверь в коридор и что‑то заорал своим невменяемым вассалам. Вернулся со здоровенным кувшином, наполненным водой – я сделал глоток и чуть от счастья не умер! – и деловито сообщил: – Я знаю, что нужно делать. Есть одно хорошее место. Гробница моих предков…
–Так, так, так, – оживился я, – гробница предков, говоришь? А откуда у тебя взялись предки, друг мой? Ты же вчера сам говорил…
– Я говорил тебе правду. Разумеется, мои предки похоронены в другой земле, – невозмутимо кивнул он. – В той земле, о которой я никогда не стану печалиться… Но мне пришлось построить здесь фамильную гробницу. Считается, что у всех людей есть родители. Не объяснять же местной черни, откуда я тут взялся!
– Разумно, – невольно улыбнулся я. А потом вспомнил еще кое‑что, углядел неувязку, которая ускользнула вчера от моих пьяных глаз – кажется я действительно возвращался к жизни!
– Между прочим, я хорошо знаю тот мир, о котором ты вчера рассказывал, – сказал я Таонкрахту, а потом ехидно добавил: – У тамошних обитателей просто какая‑то мания продавать свои души за сущие пустяки!
– Да, это правда, – невозмутимо согласился Таонкрахт. И задумчиво добавил: – Полагаю, для них это – единственный способ убедиться в существовании души, в котором они по скудоумию и невежеству своему сомневаются. А если душу кто‑то покупает, значит она все‑таки есть…
Я озадаченно покачал головой: вот уж не думал, что он такой мудрый! Но сейчас меня интересовали другие вещи.
– Я все хотел спросить тебя: а почему у вас такие странные имена? – спросил я. – Ты – Конм Таонкрахт, а твоего двухголового друга зовут… Черт, как же его зовут?!
– Гальт и Бэтэнбальд Ромрахт, – подсказал он.
– Ага… В том мире, о котором ты мне вчера рассказывал, людей так не называют!
– Разумеется, не называют, – согласился он. – Как‑то иначе, а вот как – не помню. Все остальное помню – все, что со мной было, а как нас звали – нет… Я забыл свое имя, пока блуждал во тьме. Все мы забыли… Урги дали нам новые имена, когда мы поселились на этой земле. Во всяком случае, Сох, которые заявились, чтобы назвать наши новые имена, утверждали, что это подарок от самих Ургов. Не знаю, может врали… Да какая разница, как называться!
Я кивнул, допил воду, попробовал подняться и снова рухнул на кровать.
– Наверное демоны не могут подолгу жить в человеческих телах, – испуганно предположил Таонкрахт. – Что‑то ты совсем плохо выглядишь, Маггот!
– Вот именно! – драматическим шепотом подтвердил я. – А где он, этот твой склеп? Далеко отсюда?
– Нет, что ты. Неподалеку от замка. Но там никто не ходит: они боятся, – утешил меня он. – Считается, что там живут призраки – я сам им об этом сказал, а они всему верят.
Плохо, что этот чертов склеп близко, – равнодушно подумал я, – не очень‑то и сбежишь! Хотя… Почему бы и нет? Даже если там стоит какая‑то дурацкая стража… Плевать, я на них немного порычу, а еще лучше – скажу, что я еще один призрак, они сразу поверят и упадут в обморок от страха – проще простого! И вообще, сначала надо попробовать…
Мне все больше нравилась моя идея насчет попробовать, но на ноги я поднялся только к вечеру. Все‑таки пойло, которое я умудрился влить в себя накануне, оказалось слишком уж термоядерным, да и количество измерялось совершенно фантастическими цифрами. Таонкрахт не отходил от меня ни на шаг. Его назойливое присутствие достало меня до такой степени, что я с трудом удерживался от желания запустить ему в голову чем‑нибудь тяжелым – все‑таки мой инстинкт самосохранения это нечто! Мой приятель порядком нервничал: с одной стороны, не решался меня торопить, с другой – вбил себе в голову, что я должен немедленно отправиться в склеп. Его очень впечатлило предположение, что демоны не живут подолгу в человеческих телах. Все‑таки этот дядя связывал со мной очень большие надежды! Впрочем, ему еще пришлось подождать, пока я приму ванну. Когда я понял, что готов отправляться – хоть в склеп, хоть на край света, последнее из солнышек уже скрылось за горизонтом, расчертив стремительно темнеющее небо яркими белоснежными полосами.
– Пошли, – бодро сказал я.
Воздух был головокружительно сладким и кристально чистым, в небе светили целых две луны – в этом мире явно наблюдался переизбыток всех возможных светил! – а когда мы вышли за ворота, где‑то вдалеке истошно заорало существо, которое вполне могло оказаться птицей, и я решил, что это добрый знак – просто потому, что мне позарез был нужен хоть какой‑то добрый знак…
– Как скоро ты сможешь вернуться? – с надеждой спросил Таонкрахт, останавливаясь у небольшого приземистого сооружения, которое, судя по всему, и было его хваленым фамильным склепом. – Утром?
– Не знаю, – безмятежно отозвался я. – Как получится… Да, только не вздумай сам за мной приходить: я даже не знаю, что может случиться, если кто‑то мне помешает!
Он скушал мою наглую ложь и не поперхнулся. С другой стороны – а что ему еще оставалось?..

Глава 3
Урги

Примерно полчаса я вовсю наслаждался жизнью: сегодня я не раз с ужасом думал, что теперь до конца дней своих обречен видеть перед собой бордовое лицо своего приятеля Таонкрахта и его блеклые глазищи, выпученные, как у глубоководной рыбы, вытащенной на берег. Жизнь без Таонкрахта казалась мне почти прекрасной, по крайней мере – поначалу. Потом я все испортил: зачем‑то в очередной раз попробовал совершить хоть какое‑нибудь завалящее чудо – какие только глупости не приходят в похмельную голову!
Разумеется, у меня опять ничего не получилось. Вообще‑то, я с самого начала предполагал, что ничего не получится, но убедившись в этом на практике, я утратил жалкие остатки самообладания и принялся старательно обдумывать свое прискорбное положение – лучше бы и не начинал! Ничего путного я так и не придумал, зато с ужасом осознал, что потерял абсолютно все – кроме, разве что, жизни. Впрочем, даже в этом я не был уверен до конца: такое место, как замок Альтаон, вполне могло оказаться обыкновенной посмертной галлюцинацией – я бы не удивился, один двухголовый Гальт‑Бэтэнбальд чего стоил… Еще несколько часов я потратил, чтобы окончательно убедиться, что настоящая тоска доставляет ощутимую физическую боль – не самое приятное открытие! Почему‑то боль концентрировалась в области желудка и ритмично пульсировала в такт моим отчаянным мыслям. В конце концов я привык и к этой боли, и к своему отчаянию – я вообще очень быстро ко всему привыкаю. Ленивые мысли о том, что мне следует покинуть склеп, уйти куда глаза глядят, и попробовать как‑то жить дальше, больше не вызывали у меня никакого энтузиазма. Мне не хотелось жить дальше, вот в чем беда… Впрочем, умирать тоже не слишком хотелось – мысли о смерти доставляли мне мучительное неудобство, такое же противное, как давешнее похмелье. А пребывание в темноте было почти похоже на смерть – именно то, что мне требовалось! Так что я подтянул колени к подбородку и затих. Сначала ушли путаные мысли, потом куда‑то подевались мои растрепанные чувства, но что‑то от меня все‑таки осталось. Оно равнодушно пялилось в темноту и отсчитывало песчинки секунд, неспешно осыпающиеся на земляной пол склепа.
Сие сомнительное удовольствие было прервано появлением нового действующего лица, которое тут же наградило меня увесистым комплиментом – именно то, что мне требовалось!
– Макс – хороший мальчик. – Отчетливо сказала взъерошенная птица.
– Без тебя знаю! – Огрызнулся я. Только потом мне в голову пришло, что надо бы удивиться. Я внимательно посмотрел на это чудо природы. Больше всего на свете птица была похожа на большую ворону, недавно предпринявшую жалкую попытку замаскироваться под попугая.
– Ну, и откуда ты взялась? – Равнодушно поинтересовался я. – Великий Рандан Таонкрахт давеча рубаху на себе рвал, мамой клялся, что меня никто не потревожит в его семейном склепе, даже неприкаянные тени его безвременно почивших родственничков – поскольку у него отродясь не было этих самых родственничков! – и это была лучшая новость за последние несколько дней… Видишь ли, птица, время от времени мы, демоны, испытываем необходимость побыть в одиночестве.
– Ты – не демон, ты – хороший мальчик! – Упрямо возразила птица.
– Ну, хоть кто‑то здесь это понимает! – Фыркнул я. – Кто ты, гений?
– Я не гений, я птица. – Резонно возразил мой новый пернатый друг. – Люди называют нас Бэ – всех, без разбора, но когда здесь жили Урги, они знали каждого из нас по имени. У них хватало мудрости, чтобы ладить с нами…
– Урги? – С любопытством переспросил я. – А кто они, эти Урги? Таонкрахт мне что‑то о них говорил, но в последнее время я совершенно не был способен воспринимать информацию. Да и лектор из него неважный. Хотя колдун он грозный – если принять во внимание, что он со мной сделал…
– Твой Таонкрахт – дурак и ничего не смыслит в настоящей магии. А с тобой ему просто крупно повезло. – Равнодушно сообщила птица.
– А мне‑то как с ним повезло! – Фыркнул я. – И никакой он не мой! Я же не виноват, что этому идиоту срочно приспичило пообщаться с нечистой силой! – Тут я понял, что в моем распоряжении наконец‑то появился собеседник, которому можно как следует пожаловаться на судьбу – ребята, с которыми мне довелось общаться в последнее время, совершенно не подходили для этой цели. А птица показалась мне разумной и доброжелательной. Я вообще питаю слабость к птицам, особенно к говорящим! Поэтому я жалобно сказал:
– Представляешь, я сидел дома и ждал свою девушку, мы с ней собирались немного погулять по городу, все было так здорово задумано… И вдруг грохот, дым, темнота, мне становится невыносимо жарко, я ору диким голосом и позорно теряю сознание, а потом обнаруживаю себя в камине у Таонкрахта, будь он неладен, этот мистик‑любитель! Достопочтенный Таонкрахт почему‑то принимает меня за демона – ничего себе у меня здесь репутация! Чушь какая‑то… – Я внезапно понял, что почти готов расплакаться, и прервал свою пламенную речь, чтобы не опозориться окончательно – а то что обо мне подумают разумные представители местной фауны!
– Да, похоже, Таонкрахт навлек на тебя большую беду, – согласилась птица. И оптимистически добавила: – Не переживай, он все равно скоро умрет.
– Можно подумать. мне от этого легче! – Буркнул я. А потом с любопытством спросил: – А откуда ты знаешь, что он скоро умрет?
–Так должно быть. – Неопределенно объяснила птица. – Да он и сам это знает. Он потому тебя и вызвал. Думает, ты подаришь ему бессмертие…
– Да, я в курсе! – фыркнул я. – Подарю, как же! А потом догоню и еще раз подарю… Тоже мне, нашел к кому обратиться! Я бы и сам не отказался от такого подарочка – беда в том, что бессмертие вообще никому не светит, в том числе и мне самому. Так уж все устроено… Вот если бы меня взяли на должность старшего менеджера проекта, когда создавали Вселенную, все было бы устроено по‑другому. Но поскольку этого не случилось, теперь уже поздно что‑либо менять…
– Ты смешной мальчик, – с родительской нежностью заметила птица, – ты говоришь непонятные слова, от которых мне становится весело.
– Да уж, что умеем, то умеем, всю жизнь только этим и занимаюсь. – Улыбнулся я. – Жаль только, что бедняга Таонкрахт не понял, о чем меня на самом деле следует просить… А, кстати, откуда ты здесь взялась, птица? Ты что, живешь в этом склепе? Или специально пришла меня проведать? И откуда ты знаешь, что меня зовут Макс? Я об этом пока никому не говорил: решил, что имя – такая штука, которую лучше держать при себе, если есть возможность…
– Я просто знаю. – Охотно ответила птица. – Конечно, я здесь не живу. Где это видано – жить в склепе!? А ты сам‑то зачем сюда забрался? Искал путь к Ургам?
– Да какой там путь! Какие к черту Урги?! Просто мне показалось, что это – единственный способ остаться в одиночестве. – Вздохнул я. – Таонкрахт от меня ни на шаг не отходит. А когда я говорю, что хочу спать, ко мне присылают какого‑то идиота, который скрипучим голосом поет мне колыбельную. Почему‑то считается, что это ужасно круто. И еще по ночам меня навещают какие‑то таинственные убийцы – чтобы скучно не было. А по утрам меня будят истошные вопли во дворе… И между прочим, на месте господина Великого Рандана я бы сначала изобрел канализацию и водопровод, а уже потом принялся вызывать демонов… Как он сам‑то выдерживает!… В общем, когда я понял, что больше не могу переносить общество Таонкрахта и этих неподмытых жизнерадостных болванов, его слуг, я придумал какое‑то бредовое мистическое дело, ради которого мне непременно следует уединиться. Таонкрахт проникся и предложил мне посидеть в склепе – а где же еще следует вершить всякие темные дела?! Честно говоря, я планировал собраться с мыслями, выспаться как следует, а там – чем черт не шутит! – может быть и удрать отсюда. – Я удрученно покачал головой, поскольку подумал, что у меня наконец‑то появился по‑настоящему разумный собеседник – впервые с тех пор, как я с ужасом обнаружил себя в камине этого горе‑чародея Таонкрахта! И вообще эта удивительная птица мне ужасно нравилась – чем дальше, тем больше!
– Тебе не следует сердиться на этих людей – что тебе до них! – Нетерпеливо сказала птица. – Тебе вообще не следует о них думать. Тебя хотят видеть Урги. Поэтому я здесь.
– Урги?! – Удивился я. – Ну‑ну…
– Они скоро прийдут сюда за тобой, – сообщила птица. – А меня послали сказать тебе, чтобы ты не сопротивлялся, когда они прийдут за тобой. Урги обычно производят неблагоприятное впечатление при первом знакомстве. Но они не хотят с тобой сражаться. Только посмотреть на тебя и немного побеседовать. Может быть, вы найдете общий язык… Урги уже давно совсем не похожи на людей, но с ними тебе будет легче договориться, чем с Таонкрахтом. Обычно они все понимают.
– Редкий талант! – усмехнулся я. – Ладно, я не буду сопротивляться. Все равно, здесь у меня ничего не получается, я уже пробовал колдовать. Бесполезно! У меня не больше шансов совершить хоть какое‑нибудь завалящее чудо, чем у самого никудышнего слушателя каких‑нибудь платных курсов экстрасенсов…
– Что ты имеешь в виду? – заинтересовалась птица. – Я не понимаю некоторые слова… Хочешь сказать, что ты раньше умел совершать чудеса? А теперь больше не умеешь?
Я удрученно кивнул.
– Ничего, не огорчайся. Так бывает, – утешило меня это великодушное создание. – Может быть, это не навсегда…
Удивительно, но разговор с птицей меня здорово успокоил, и я с изумлением понял, что вполне могу снова заснуть – единственное, что требуется жертве жестокого похмелья, проверено опытом! Я так обрадовался этому открытию, что тут же свернулся калачиком на земляном полу склепа, не утруждая себя напрасными сожалениями по поводу отсутствия одеяла и подушки. Я действительно тут же уснул – вот это, я понимаю, чудо! – и мне снились изумительные сны о доме, опасно похожие на реальность. Нежась в теплом омуте сновидений, я смутно припомнил, что у меня были большие проблемы, а потом с удовольствием решил, что все уже утряслось…
Разумеется, моему неземному блаженству пришел конец, как и положено. Я проснулся, дрожа от холода и тут же вскочил, дико озираясь по сторонам. Первые несколько секунд я вообще не понимал, что происходит, поскольку никак не мог выкарабкаться из сладкого тумана сновидений. А потом я вспомнил, как на самом деле обстоят дела, и тихонько охнул от обрушившегося на меня отчаяния. Думаю, именно так чувствует себя человек, очнувшийся после наркоза, когда понимает, что пару часов назад ему благополучно ампутировали обе ноги. В каком‑то смысле мне все‑таки было легче: по крайней мере, мое тело пока оставалось в целости и сохранности. У меня ампутировали только мое прошлое – мою единственную и неповторимую жизнь, которая как раз начинала казаться мне по‑настоящему прекрасной и удивительной. Удивительной, впрочем, она вполне могла считаться и сейчас, а вот эпитет прекрасная теперь был совершенно неуместен…
– Очень эмоционален, верно? Склонен преувеличивать свои переживания и давать волю чувствам. Как избалованная женщина из касты Хигги. – Я чуть не грохнулся в обморок, услышав бесцветный глуховатый голос, раздававшийся откуда‑то из темноты. Потом до меня дошло, что голос не просто звучит, но еще и говорит обо мне гадости. Он тем временем невозмутимо продолжил: – Впрочем, в некоторых случаях это даже полезно…
– Что полезно? Кому полезно? – Возмущенно взвыл я. – Кого это еще сюда принесло?!
– Разве его не предупредили о нас? – Все так же равнодушно спросил голос.
– Предупредили. Я послылал сюда Бурухи, а на него можно положиться. – Ответил другой голос. Они были так похожи, словно таинственный незнакомец говорил сам с собой.
– Ну, тогда ладно… Мы Урги. – Наконец‑то мои невидимые визитеры соизволили дать мне ответ – весьма лаконичный, но лучше, чем ничего!
– Выразить не могу, как меня это радует. – Горько усмехнулся я. – А вы что, невидимки?
– Обычно нет. – Спокойно отозвался мой собеседник. – Просто мы не хотим тебя пугать.
– Щадите мое душевное здоровье? – Вздохнул я. – Можете не стараться: от него все равно уже ничего не осталось! А где птичка? Тут была такая замечательная мудрая птица…
– А, ты имеешь в виду Бурухи. Он улетел… Если ты уже проснулся, нам незачем оставаться в этом склепе. – Невозмутимо заметил Ург. – Мы пришли, чтобы пригласить тебя к себе.
– К себе – это куда? – Ворчливо спросил я.
– Вниз. – Коротко объяснил Ург. Немного помолчал и добавил: – Мы уже давно живем под землей. Можешь поверить: у нас тебе будет гораздо комфортнее. Нам – тем более. Нам тяжело подолгу пребывать так близко к поверхности… Спустимся поглубже, там и поговорим. Ты согласен отправиться с нами?
– А что, разве мое мнение принимается в расчет? – Я был приятно удивлен. – И если я не захочу идти с вами, вы не станете меня принуждать?
– Зачем? – В голосе Урга звучало явное недоумение. – Ни один человек не может быть нужен нам настолько, чтобы тащить его к себе силой. Если ты не хочешь идти с нами – не надо! Оставайся здесь, или возвращайся в Альтаон, или ступай на все четыре стороны. Ты волен делать, что хочешь.
– Да уж, нечего сказать, выбор у меня шикарный! – Усмехнулся я. Полная неизвестность, или мой сердечный друг Таонкрахт… Понятно, что я выберу неизвестность, да еще и спасибо вам скажу!
– Это ни к чему: мы не нуждаемся в словах, выражающих благодарность: мы и сами можем произнести сколько угодно таких слов. – Флегматично возразил мой все еще невидимый собеседник. – Если ты принимаешь приглашение, следуй за нами.
– Как я могу следовать за вами, если я вас не вижу? – Жалобно спросил я.
– Тебе не обязательно нас видеть. Вполне достаточно, если ты будешь видеть путь.
Я хотел было сказать, что никакого пути я тоже не вижу, но заметил тоненький прямой лучик света у себя под ногами. Эта яркая путеводная ниточка ненавязчиво приглашала меня следовать за ней в темноту. Я пожал плечами и решительно зашагал в эту самую темноту. Тому, кто потерял все, легко быть мужественным – почти так же легко, как мертвому…
Прогулка оказалась долгой, мои спутники – молчаливыми, пейзаж провоцировал меня дать волю воображению: я по‑прежнему не видел ничего, кроме трещинки золотистого света, аккуратно разрезавшей темноту на две одинаковые половинки. Сначала я зачем‑то считал шаги, потом сбился и принялся обдумывать свое положение. Дело кончилось тем, что я позволил себе малюсенькую надежду – недопустимая роскошь! А вдруг сейчас эти крутые подземные жители скажут, что мое присутствие поганит их прекрасный и совершенный мир, и прикажут мне убираться! Да еще и пинка под зад дадут, чтобы максимально ускорить этот замечательный процесс. Мистического такого пинка, от которого я очухаюсь у себя дома… – От таких мыслей мои губы, уже уставшие кривиться в скорбной гримасе, невольно расплылись в мечтательную улыбку. Я то и дело напоминал себе, что обольщаться не стоит, но это не очень‑то помогало…
– Мы почти пришли. – Глухой голос одного из моих спутников внезапно положил конец сладким грезам о скором возвращении домой. – Я должен предупредить тебя, что многие люди считают наш облик устрашающим. Постарайся не пугаться: это ни к чему, и может помешать беседе.
– Ладно, я постараюсь не пугаться. – Покорно согласился я. – Меня вообще очень трудно испугать: я, знаете ли, несколько дней провел в обществе Великого Рандана Таонкрахта – тоже не сахар!
– Не говори ерунду: Таонкрахт не слишком красив, даже по человеческим меркам, но в его облике нет ничего, что может породить страх. – Равнодушно возразил Ург.
– Зато в облике его бубэра имеется кое‑что, вполне способное породить страх. – Ехидно сказал я. – Вы, часом, никогда не видели этого дядю? Весьма рекомендую: величественное, черт побери, зрелище!
– Что устрашающего и уж тем более величественного можно углядеть в облике бубэра? Не понимаю! – Удивленно отозвался он.
– Могу подсказать: это самое устрашающее и величественное болтается у него между ног. – Я нервно хихикнул, невольно восстановив в памяти сие незабываемое зрелище.
Я так увлекся воспоминаниями о бубэре, что не заметил, в какой момент исчез мой путеводный лучик света. Просто внезапно понял, что оказался в полной темноте и в нерешительности остановился. Через мгновение темнота озарилась холодным белесым светом, еще через мгновение я понял, что свет исходит от огромных – метра по три, не меньше! – но вполне человеческих тел. Их было много, я думаю – несколько десятков. Эти сияющие великаны равнодушно смотрели на меня, а я вовсю пялился на них – зрелище того стоило! Меня совершенно потрясли их лица: широкие, скуластые, с курносыми носами и огромными круглыми глазами. Урги были похожи друг на друга как родные братья. Женщин среди них не было… впрочем, возможно, среди них не было и мужчин, просто все эти ребята явно принадлежали к одному полу – не знаю уж, какому именно! Просторные балахоны, в которые они были одеты, скрывали от моих любопытных глаз все анатомические подробности.
– Смотрите‑ка, а гость нас не боится. – Одобрительно заметил кто‑то из Ургов – думаю, один из тех, которые ненавязчиво эвакуировали меня из склепа.
– Я же говорил, что после нескольких дней в обществе Таонкрахта и его дворни меня уже ничем не испугаешь! – Усмехнулся я. – А вы не верили!
– Ты любишь шутить. – Задумчиво заметил один из них. – Это – редкий дар.
– Разве? – Удивился я. – Мне всегда казалось, что этим редким даром обладает каждый второй! Другое дело, что не у всех хорошо получается…
– Возможно, там, откуда ты пришел, все обстоит именно так… Но не в мире Хомана. – Возразил Ург. – Любовь к шуткам здесь редкий дар.
– Да? Плохая новость! – Хмыкнул я. То‑то я чувствую себя так неуютно в вашем мире – как вы сказали он называется? Хомана? Красивое слово…
– Как все слова Истинной речи. – Согласился Ург. – Если хочешь, можешь сесть. Позади тебя находится кресло. Насколько я понимаю, в отличие от нас ты не привык вести долгую беседу стоя.
– Ваша правда. – Я обернулся и увидел пушистое облачко, которое мой собеседник почему‑то назвал креслом. Я осторожно его потрогал. К моему удивлению, облачко оказалось вполне материальным: очень мягкая пружинящая поверхность, не похожая ни на один из известных мне материалов. Я все взвесил и оптимистически решил, что сидеть на нем все‑таки можно… Аккуратно поместил туда свою задницу и вежливо сказал: – Спасибо. А о чем, собственно говоря, мы будем беседовать?
– Нам известно, зачем Таонкрахт призвал тебя сюда… – Важно начал один из Ургов.
– Представьте себе, мне тоже это известно! – Фыркнул я. – Он хочет, чтобы я даровал ему могущество, бессмертие и еще дюжину сувениров в таком роде – всего‑то! В обмен он готов предоставить мне свою душу и души всех своих слуг впридачу. Выгодная сделка, нечего сказать!
– Ты собираешься выполнить его просьбу? – К моему величайшему изумлению, Ург спросил меня об этом совершенно серьезно, а светящиеся лица его товарищей стали напряженными и внимательными, куда только подевалась их отрешенность!
– Ребята, не сходите с ума! – Устало сказал я. – Собираюсь, не собираюсь… Какая, к черту, разница, что я там собираюсь?! Как, интересно, я сделаю этого кретина могущественным и бессмертным, если даже себе, любимому, не могу организовать такой скромный подарочек на Рождество! Пока я не попал сюда, я еще мог отмочить пару‑тройку каких‑нибудь примитивных чудес, а здесь у меня вообще ничего не получается, я уже проверял… Впрочем, даже если бы я стал в несколько раз могущественнее, чем был до сих пор, я все равно не смог бы удовлетворить потребности господина Великого Рандана. Что касается бессмертия – это вообще бред: даже звезды рано или поздно гаснут, а уж они – куда более совершенные конструкции, чем люди… А свою долю могущества каждый получает от рождения. Можно научиться его использовать, можно не научиться, второй вариант, к сожалению, более распространен… Но одолжить его у чужого дяди в обмен на какую‑то дурацкую душу – так просто не бывает!
– Ты – странное существо. – Удивленно отозвался один из Ургов. – Ты говоришь, как великий мудрец, но чувства, которые ты испытываешь, не свидетельствуют о мудрости, скорее наоборот… Мы видим тебя насквозь: ты волнуешься, тоскуешь и на что‑то надеешься, а мудрый человек никогда не станет растрачивать себя на подобные чувства!
– Просто мы с вами – очень разные твари, ребята. – Примирительно сказал я. – Какой из меня, к черту, мудрец… Там, где я родился, о маленьких детях иногда говорят: он уже все понимает, только на горшок еще не просится. У меня тот же случай: я уже знаю кучу замечательных вещей, и могу довольно бойко о них рассуждать, а вот применять свое знание на практике пока не очень‑то получается…
– Странные вещи ты говоришь… – Задумчиво протянул Ург. – Ты до сих пор не просишься на горшок? Это очень плохо… Ладно, скажи лучше: ты действительно не собираешься помогать Таонкрахту, мы тебя правильно поняли?
– Правильно. – Вздохнул я. – Во‑первых, я ничем не могу ему помочь. Во‑вторых, не хочу. Он мне не нравится, знаете ли. В его обществе мне захотелось напиться – впервые за черт знает сколько лет! Не люблю таких ребят… Впрочем, вы не обязаны верить мне на слово. На мой вкус, самый простой способ застраховать ваш прекрасный и удивительный мир от моих безобразий – это отправить меня туда, откуда я пришел. Я бы и сам уже давно сделал ноги, но у меня почему‑то ничего не получается…
– Так ты сам не хочешь здесь оставаться? – Удивился Ург. Его товарищи изумленно переглянулись и зашептались.
– Не хочу – это еще слабо сказано! – Подтвердил я. – Мне здесь очень плохо, ребята. Разве вы не заметили? Мне всю жизнь твердили, что я совершенно не умею скрывать свои чувства! Да я и сам думаю, что так оно и есть…
– Ты не хочешь остаться и не можешь уйти? – Уточнил Ург. – Кто бы мог подумать, что такое возможно! Но нам показалось, что тебе уже доводилось открывать Двери между Мирами…
– Доводилось. – С горечью кивнул я. – Только я никогда не делал это самостоятельно. Мне помогали – мудрые всемогущие умники до сих пор всегда оказывались рядом, когда это требовалось, а вот сейчас за моей спиной никого нет, и это в корне меняет дело… Я же вам сказал: с тех пор, как я обнаружил себя в камине Таонкрахта, у меня ничего не получается. Какие уж там Двери между Мирами – я вообще ни на что не гожусь! Может быть потому, что я попал сюда не по собственной воле, а в результате чужих экспериментов… Так бывает?
– Все бывает. – Неопределенно согласился Ург.
– Ты говоришь неправду. Или не всю правду, – внезапно вмешался один из его товарищей. – Ни на что не годишься – как же! Хинфа не смог тебя убить. Мы знаем, что Сох посылали к тебе одного из лучших Хинфа, и дело кончилось тем, что он умер, а ты так и не проснулся…
– Я‑то как раз проснулся, – вздохнул я. – Да, у него ничего не вышло. Но я ничего не делал, чтобы ему помешать. Может быть он просто был не в форме?
– Не говори ерунду. Все Хинфа – великие маги, – серьезно возразил Ург. – Просто твоя сила столь велика, что он не смог с тобой справиться.
– А почему, в таком случае, я сам ничего не могу? – несчастным голосом спросил я.
– Тебе виднее, – невозмутимо ответил он. – Откуда нам знать?
– Ладно, не знаете – и не надо… Но честно говоря, я здорово рассчитывал, что вы захотите мне помочь. – Признался я. – Чтобы я не поганил ваш прекрасный мир своей сомнительной персоной, и все такое… Вы можете отправить меня домой? – Я еще не успел сформулировать свой вопрос, а ответ уже был мне известен: этого они не могут. Они вообще были не слишком могущественными, эти удивительные существа – во всяком случае, в моем понимании. Странные, необычные, иные – да, но отнюдь не могущественные! Сам не знаю, как мне удалось так быстро с ними разобраться. Вообще‑то, с мной бывает: я – человек чужого настроения, один из тех странных ребят, которые способны впасть в депрессию через пять минут после того, как войдут в помещение, где ошивается пара‑тройка глубоко несчастных людей, или испытать головокружительный приход, случайно усевшись в автобусе рядом с пареньком, который только что обожрался каких‑нибудь дурацких наркотиков. Хуже всего было чужое похмелье: порой мне приходилось расплачиваться за дурацкую привычку своих ближних мешать джинн с пивом, а потом спать в той же комнате, что и я… Но вот чтобы так, как сейчас: оказаться наедине с совершенно чужими мне существами, и почти сразу, без тени сомнения, понять, чего они стоят – такого со мной еще никогда не было! Тем не менее, я не содрогнулся от невыносимой боли в груди: наверное, в моем организме наконец‑то благополучно перегорели какие‑то полупроводники, ответственные за отчаяние: в последнее время им пришлось работать с удесятеренной нагрузкой. Вместо сокрушительного приступа мировой скорби я ощутил только холод и пустоту, да и они были где‑то далеко, словно пришли не из моего собственного сердца, а приснились моему далекому двойнику, который иногда видит меня во сне – поэтому их вполне можно было не замечать. Я был вполне готов мужественно пожевать пулю и жить дальше, что от меня, собственно говоря, и требовалось…
– Мы не можем отправить тебя куда бы то ни было, в том числе и домой. – После недолгого замешательства признался один из Ургов. – Мы действительно позвали тебя сюда, чтобы убедить покинуть мир Хомана, или хотя бы Альган – не потому, что ты его поганишь, конечно… Во Вселенной не так уж много существ, чье присутствие может нарушить равновесие мира, и ты – не одно из них. Просто твое участие в судьбе Таонкрахта может помешать правильному развитию событий…
– В смысле – вашим планам? – Ехидно уточнил я.
– Нет, не нашим планам, а правильному развитию событий. – Невозмутимо повторил Ург. – Мы опасались, что ты захочешь помочь Таонкрахту, а он – один из тех, кто должен умереть.
– Почему? – С любопытством спросил я. – Он мне тоже не понравился, но если все, кто мне не нравится, начнут умирать, Вселенная станет довольно пустынным местом…
– Нравится, не нравится… Ты удивительное существо, пришелец! Несколько минут назад ты говорил как мудрец, а теперь бормочешь, подобно несмышленым хурмангара! – Огорченно сказал Ург. Потом решил снизойти до разъяснений: – Рандан Конм Таонкрахт – один из альганцев. А всем альганцам скоро придется умереть, поскольку они прокляты. Они пришли сюда из иного мира, и поначалу нам показалось, что они – хорошие гости. Мы приняли их и даровали им имена взамен утраченных. Мы даже позволили Сох открыть им некоторые старинные секреты, чтобы их век не был столь короток: тела пришельцев были слабыми и недолговечными, но в их сердцах горел настоящий огонь, который нам захотелось сохранить… Поначалу все действительно шло хорошо: альганцы были любопытны и изобретательны, они принесли на эту землю свежий ветер перемен… Но потом, спустя годы, их настигло проклятие. Никто не знает, откуда оно пришло, но мы предполагаем – из того самого места, где они родились. Не знаю уж, какого грозного колдуна они ухитрились прогневать… С тех пор альганцы начали утрачивать свою удачу, огонь в их сердцах угасал, а разум становился ленивым и равнодушным. Ты ведь сам видел Таонкрахта! Сейчас он пьет, орет на своих слуг, а перед сном мечтает о том, как он станет Вандом – как будто власть над сотней таких же несчастных, как он сам, вернет ему утраченную жизнерадостность… Все бы ничего, но проклятие альганцев отягощает землю, по которой они ступают. А мы здесь – для того, чтобы присматривать за этой землей…
– Если все эти ребята, альганцы, похожи на Таонкрахта и его двухголового приятеля, я вполне могу понять того, кто их проклинал! – Невольно улыбнулся я. – Ладно, это их проблемы… А мне‑то как быть? Я уже понял, что вы не в силах мне помочь, но может быть вы знаете того, кто может?
– Что может? Открыть для тебя Дверь между Мирами? – Переспросил Ург. – Не думаю, что кто‑то станет совершать такое чудо только для того, чтобы помочь одному чужеземцу вернуться домой… Но ты можешь попробовать. На твоем месте я бы непременно отправился во владения Вурундшундба. Они с начала времен сторожат Дверь между Мирами и открывают ее, когда захотят. И самое главное: они очень любят порядок! Если ты сумеешь убедить их, что способен нарушить правильный ход вещей в мире Хомана, Вурундшундба непременно захотят от тебя избавиться. Правда, они могут решить, что убить тебя проще, чем выпроводить. Так что сначала тебе прийдется доказать им обратное…
– Ничего себе! – Фыркнул я. – А может быть, мне обратиться к кому‑нибудь другому?
Урги немного посовещались, потом тот из них, кто до сих пор поддерживал беседу, с сомнением покачал головой:
– Есть еще Нусама Шапитук, но он не станет тебя слушать… да ты до него и не доберешься, даже если поймаешь нужный ветер…
– Нужный ветер? – Опешил я. – Что это за штука такая?
– Ты можешь задать нам еще тысячу подобных вопросов, и даже получить тысячу вразумительных ответов. – Мягко сказал он. – Но ответ, полученный на словах, не является настоящим ответом: от него нет никакой пользы. Ты не узнаешь, что такое нужный ветер, пока не поймаешь его, или пока он сам не поймает тебя – так тоже бывает…
– Я ничего не понимаю! – Устало вздохнул я.
– Что ж, по крайней мере, сейчас ты знаешь, что не понимаешь ничего. – Заметил Ург. – А если я дам тебе какие‑то разъяснения, ты все равно ничего не поймешь, но, чего доброго, решишь, что все понял. Ничего не может быть опаснее неосознанного невежества!
– Да, наверное… – Вяло согласился я. – Впрочем, мне уже по фигу, если честно. Что‑то я устал, ребята! Можно, я немного посплю? А потом еще поговорим…
– О чем? – Удивился один из Ургов. – Мы уже все обсудили, гость. Если ты хочешь отдохнуть, мы проводим тебя на поверхность. Тебе нельзя у нас оставаться, и уж тем более – спать.
– А как насчет законов гостеприимства? – Ошеломленно спросил я.
– Не знаю, о чем ты говоришь. Мы живем по своим законам. – Холодно ответил он.
– Ладно, – вздохнул я, – черт с ним, с вашим гостеприимством… Но мы еще не все обсудили, ребята! Я же не знаю, как найти этих… вырушуба!
– Вурундшундба. – Поправил меня Ург. – Если ты рассчитываешь получить что‑то вроде карты, на которой стрелочками отмечен предстоящий тебе путь, то ее у нас нет. И не только у нас, имей в виду: на Мурбангоне вообще нет никаких карт. Это строжайше запрещено: наша земля не любит, когда люди пытаются нарисовать ее искаженный портрет… Когда отважные, но недальновидные мореходы Хабода с Мадайка попытались изобразить схему своих странствий по нашей земле, их постигло безумие, и они до конца своей жизни скитались по болотам Ягисто, тщетно пытаясь вспомнить хотя бы свои длинные имена…
– А как же пол в главном зале Таонкрахтовых владений? Он хвастался, что там изображена карта Альгана. – Мне показалось, что я поймал Урга на вранье, но он только отмахнулся.
– Эта, с позволения сказать, карта настолько не соответствует действительности, что мы позволили Таонкрахту увековечить ее на своем полу. Так что не советую тебе применять воспоминания об этом красивом узоре на практике… Ничего, если ты по‑настоящему захочешь найти Вурундшундба – как‑нибудь найдешь. Здешние дороги неравнодушны к искренним желаниям путников – тебе повезло!
– Да уж, повезло… – Угрюмо буркнул я. – Ладно, если мне нельзя у вас переночевать, проводите меня к выходу… Надеюсь, я не обязан возвращаться в склеп Таонкрахта? Я бы хотел оказаться на поверхности как можно дальше от его владений. Хоть это вы для меня сделаете? Насколько я понял, это в ваших же интересах.
– Даже если бы ты умолял нас вернуть тебя в Альтаон, мы не стали бы это делать. – Согласился Ург. – Пойдем, я провожу тебя наверх. Думаю, это является моей обязанностью, поскольку случилось так, что именно я привел тебя сюда, а потом поддерживал беседу с тобой.
Я покорно покинул облачко, великаны Урги молча расступились, давая нам пройти. Я затылком чувствовал их тяжелые равнодушные взгляды – они смотрели мне вслед, как смотрят усталые крестьяне на незнакомца, бредущего на закате через их село: без враждебности, но и без дружеского участия, даже без особого любопытства – дескать прошел стороной, и слава богу!… Мой проводник шел впереди – огромный, сияющий и великолепный, как галлюцинация религиозного фанатика. Теперь, когда я не видел его карикатурную физиономию, парень вполне мог сойти за бескрылого ангела – впрочем, с чего я взял, что лица ангелов непременно должны соответствовать моим представлениям о красивом?!
– Я знаю, что ты устал, но нам предстоит долгий путь. – Внезапно сказал Ург. – Здесь, под землей, нет Быстрых Троп. Поэтому постарайся собраться с силами. Тебе нельзя спать в наших подземельях – это не мой каприз, а необходимость. Если ты уснешь здесь, то утратишь память о себе и не приобретешь ничего взамен. Не думаю, что тебе хочется стать чистой страницей…
– Не хочется! – Искренне подтвердил я. Его слова так меня напугали, что сонливость как рукой сняло. Я вспомнил, как мучительно возвращалась ко мне память в тот вечер, когда идиотские заклинания Таонкрахта привели меня в этот мир…
– Не надо так волноваться: тебе ничего не грозит, если только ты не уснешь в наших владениях. А я пригляжу, чтобы этого не случилось, – успокоил меня Ург.
Некоторое время мы шли молча. Наконец я решил, что совместные блуждания по подземелью дают мне шанс получить хоть какие‑то ответы на бесконечное число вопросов, которые у меня скопились. Все лучше, чем считать шаги, тем более, что я опять сбился со счета…
– А можно узнать, кто вы? Со слов Таонкрахта я понял, что вы, Урги – что‑то вроде богов. Это правда? – я решил, что золотое правило следователя – любой человек охотнее всего рассказывает о себе, любимом – должно распространяться и на Ургов. К счастью, я не ошибся.
– Головы альганцев забиты суевериями. – Снисходительно отозвался мой проводник. – Впрочем, это простительно: отсутствие истинного знания всегда порождает суеверия, а знание альганцам недоступно… Мы – не боги, мы – Мараха.
– А что это такое? – Оживился я.
– В переводе с Истинной речи Мараха означает: хозяева. – Любезно объяснил Ург. – Так оно и есть: люди Мараха рождены, чтобы оберегать землю, на которой живут, разумно использовать ее дары и поддерживать равновесие мира. Впрочем, звери и растения Мараха созданы с той же целью…
– Звери и растения? – Его ответ окончательно сбил меня с толку.
– Разумеется. А что тебя удивляет?
– Все! – Честно сказал я.
– Так и должно быть, поскольку участь Мараха удивительна: можно сказать, что мир Хомана держится на наших плечах.
– Ничего себе! – Уважительно хмыкнул я. В этот момент я слегка засомневался в собственной оценке возможностей Ургов. Мало ли, что мне там показалось при первом знакомстве… – Значит, в каком‑то смысле Таонкрахт не ошибся?
– Он ошибся. Боги – это боги, люди Мараха – это люди Мараха. – Равнодушно возразил Ург. – Мы ходим разными путями, и у нас разные судьбы. В отличие от Мараха боги вольны делать все, что им заблагорассудится, поэтому их присутствие нередко доставляет нам немало хлопот… Счастье, что хоть ты не оказался одним из них!
– Куда уж мне! – Рассмеялся я. – Я – просто парень из другого Мира, возможно не без причуд, но не более того…
– Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей. – Задумчиво возразил Ург. – Некоторые из них делали это столь искусно, что им удавалось провести даже самого Шапитука… Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком – и это при том, что все прекрасно осведомлены о его причудах…
Я не стал спрашивать, кто такой этот Варабайба, и на кой черт ему оставаться неузнанным, если уж он – бог… И куда подевалось мое знаменитое любопытство?! Голова наотрез отказывалась усваивать информацию, которую щедро вываливал на меня мой проводник. Чем больше он мне рассказывал, тем меньше я понимал. Поэтому я решил сосредоточиться на главном.
– А кто такие эти, как их… шубы? Ну, те могущественные ребята, которые могут отправить меня домой?
– Если ты действительно вознамерился найти Мараха Вурундшундба, тебе следует хотя бы запомнить слово Истинной речи, которое они используют, чтобы именовать себя. – Насмешливо отозвался Ург.
– А что, они тоже Мараха?
– Да, разумеется.
– И вы, и они? – Уточнил я.
– Ну да. И они, и мы, и еще несколько десятков народов, из тех, что населяют Хоману. Мир следует поддерживать во многих местах сразу…
– А что ты говорил насчет животных и растений Мараха? Какие они? Разумные?
– Все Мараха разумны, но это – не главное наше отличие от прочих. – Мой лектор пожал огромными сияющими плечами.
– А какое главное? – Машинально переспросил я.
– Не спеши. – Посоветовал Ург. – Слова ничего тебе не объяснят. После того, как ты встретишь на своем пути многих Мараха, ты сам поймешь, чем мы отличаемся от иных существ.
– Ладно, ты прав, – неохотно согласился я. – Поживем – увидим… Слушай, я уже понял, что карту, на которой отмечено, где нахожусь я, и где живут эти, – я замялся и старательно, по слогам выговорил: – Мараха Ву‑рунд‑шунд‑ба, и красной стрелочкой нарисовано как к ним добираться, взять неоткуда… Но может быть, ты все‑таки можешь дать мне хоть какой‑то совет: как их искать? Вот, предположим, я окажусь на поверхности земли. И что дальше? В какую сторону мне идти? На север, на юг? Куда?
– Я не знаю, что такое север, или юг. – Равнодушно сказал Ург. – Но я догадываюсь, что ты имеешь в виду: ты хочешь, чтобы я указал тебе направление. Ты очень примитивно рассуждаешь, пришелец. Такая наивность подобает человеку Хурмангара, который никогда в жизни не забредал дальше окраины ближайшего болота, а не страннику, заблудившемуся в чужом Мире… Не имеет значения, в каком направлении ты пойдешь. Важно только твое желание добраться до цели. Если ты скажешь себе, что хочешь добраться до Мараха Вурундшундба, и будешь тверд в своем намерении, рано или поздно твои ноги сами встанут на верный путь. Если же тебя одолеют сомнения и колебания – что ж, тогда ты обречен до конца жизни скитаться по лесам Мурбангона… Впрочем, не думаю, что тебе это грозит. У тебя глупая голова неопытного человека, но твое мудрое сердце принадлежит совсем иному существу, с которым ты сам, возможно, еще незнаком. Доверься своему мудрому сердцу и ни о чем не беспокойся – так будет лучше для всех.
– Хорошо, я попробую. – Растерянно сказал я.
– Видишь – там, вдалеке пятнышко света? – Внезапно спросил Ург.
Я вгляделся в темноту и кивнул. Впрочем пятнышко – это было громко сказано. Бледная светящаяся точка, крошечная, как самая далекая из звезд – не более того…
– Там – выход. – Коротко объяснил Ург. – Теперь ты не заблудишься. Я не могу идти дальше.
– Почему? Тебе нельзя выходить на поверхность? – Сочувственно спросил я.
– Нельзя. Знаешь, я ведь уже очень стар. – Неожиданно признался Ург. – В свое время мы ушли под землю, чтобы убежать от старости и смерти. Можно сказать, нам это удалось… Мы до сих пор живы, и все еще почти молоды – но только до тех пор, пока остаемся под землей. Это – правило, которое нельзя нарушать.
– Бессмертие – отличная штука, – вздохнул я, – вот только во всех книжках, которые мне довелось прочитать, пишется, что за него приходится очень дорого платить… Теперь я вижу, что это правда – а жаль!
– Не так уж дорого мы заплатили. – Возразил Ург. Впрочем, мне показалось, что он убеждает не меня, а себя…
– Ладно, если ты не можешь идти дальше, я, наверное, должен попрощаться, – Нерешительно сказал я. Честно говоря, эта идея не вызывала у меня особого восторга. Мой новый приятель Ург не был самым компанейским парнем всех времен и народов, но к его обществу я уже вполне привык, а предстоящее одиночество меня здорово пугало – просто потому, что когда учишься играть в незнакомую игру, очень хочется, чтобы за твоей спиной стоял кто‑нибудь, в совершенстве владеющий ее правилами… особенно, если подозреваешь, что ставкой в этой игре вполне может оказаться твоя собственная жизнь! Впрочем, никакого могущественного мудреца за спиной мне не светило, и с этим надо было смириться…
– Подожди. – Внезапно попросил Ург. – Если ты все‑таки не тот, за кого себя выдаешь… Я очень прошу тебя: постарайся не навредить этой земле. Возможно, первое знакомство с этим Миром доставило тебе не слишком приятные впечатления, но ты еще успеешь убедиться, что он великолепен!
– Ладно, – вздохнул я, – если вдруг окажется, что я не тот, за кого сам себя принимаю… Постараюсь!
– Хорошо. – Серьезно кивнул он. Немного помедлил, потом извлек откуда‑то из‑под своего балахона что‑то вроде тонкого одеяла. – Это – мой подарок, – объяснил он. – Укроет тебя от холода и от недобрых глаз. Не в моих правилах делать подарки, но что‑то заставляет меня отступить от правил. Твоя удача, наверное, весьма велика… Теперь иди.
Я молча взял его подарок – что‑то подсказывало мне, что говорить спасибо не только не обязательно, но даже нежелательно – и пошел вперед, туда, где мерцала маленькая точка бледного света. Через полчаса подземный коридор вывел меня в просторную пещеру, и я с изумлением обнаружил, что точка оказалась луной – одной из двух маленьких разноцветных лун, которые появлялись на ночном небе после того, как его по очереди покидали все три солнца… Сейчас кроме этого ярко‑желтого кружочка на темном ночном небе не было ничего: ни звезд, ни второй луны. Я огляделся по сторонам, пытаясь понять, подходит ли эта пещера для безопасного ночлега. Вообще‑то, она для него не подходила: вход был гостеприимно широким, а земляной пол – жестким и безнадежно сырым. Я вышел наружу и снова огляделся. Почва под ногами подозрительно хлюпала и чавкала: кажется, меня занесло в болото! Вокруг был лес – не слишком густой, но вполне мрачный. Высокие деревья с длинными гладкими стволами и редкими кронами были похожи на злых баскетболистов. Кажется, они внимательно присматривались ко мне, и я не был уверен, что мое хваленое обаяние на них действует… Я все взвесил и вернулся в пещеру: какая‑никакая, а все‑таки крыша над головой! Укутался в подарок Урга – одеяло оказалось даже более тонким, чем я думал, но все‑таки лучше, чем ничего! – и закрыл глаза. Самое удивительное, что я сразу же согрелся, а через несколько минут уснул так безмятежно, словно лежал в своей постели, а не в глубине неприветливого леса в каком‑то дурацком чужом Мире, будь он неладен!…
Сначала мне снилась всякая невнятная чушь, но перед самым пробуждением я услышал голос, негромкий, бархатистый и завораживающий.
Первый ветер дует из стороны Клесс, – нараспев говорил голос, – и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овєтганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер. – Мне померещилось, что я наконец вижу обладателя этого дивного голоса – он оказался облачком золотистого тумана, сияющим и подвижным. Я протянул руки, чтобы окунуть их в это облачко – почему‑то мне показалось, что прикосновение к нему подарит мне наслаждение, о котором я и мечтать не смел – и проснулся. В пещере было довольно светло, никаких золотистых облаков тут, к сожалению, не обнаруживалось… И как бы Хугайда, – снова услышал я и поразился тому, как изменился дивный голос из моего сновидения: теперь он стал хриплым и призрачно тихим… а потом я понял, что сам произнес эти чарующие слова, смысл которых был мне совершено непонятен.
Хугайда, – теперь уже осознанно повторил я, испытывая острое физическое удовольствие от соприкосновения губ с этим волшебным словом, словно оно было сочной виноградиной, перекатывающейся в пересохшем рту, – и что это за хрень такая – Хугайда?…
– У меня хорошие новости. Тебя теперь зовут Ронхул. Это имя – подарок Ургов. Они не успели сообщить его тебе и попросили меня передать… – Я вздрогнул: на сей раз голос определенно принадлежал не мне. Оглянувшись, я увидел своего старого знакомого – обшарпанного попугая, который навестил меня в склепе.
– Рад тебя видеть, Бурухи. – Улыбнулся я. – А с чего это Урги решили, что мне требуется новое имя?
– Потому что твое старое имя здесь не годится. – Лаконично объяснила птица. – Да и потом, ты же сам говорил, что не хочешь, чтобы его кто‑то узнал… А какое‑то имя тебе все равно понадобится. У каждого человека должно быть имя.
– Резонно. – Вздохнул я. – Но почему именно Ронхул? Мне не очень‑то нравится…
– Потому что это – твое имя. – Безапелляционно заявила птица. – Уж Урги‑то разбираются, кого как зовут…
– Ладно, Ронхул, так Ронхул – хорошо хоть не Задница! – Фыркнул я. – Слушай, птица, если уж ты здесь, может быть ты дашь мне совет: где я мог бы раздобыть что‑нибудь пожрать?
– С этим у тебя будут некоторые проблемы. – Честно сказала птица. – Только не вздумай съесть меня: мясо птиц Бэ совершенно не годится в пищу!
– Я не буду тебя есть, даже если выяснится, что ты – самый крутой деликатес на сто миль в округе. – Пообещал я. – Не улетай прямо сейчас, ладно?
– Ладно. – Просто согласилась птица. – Если хочешь найти еду, тебе не следует оставаться на месте, Ронхул. В этой пещере ее точно нет!

Глава 4
Мэсэн

Через несколько минут после того, как мы покинули пещеру, Бурухи обратил мое внимание на высокое дерево с толстым угольно‑черным стволом, ровным, как мраморная колонна. Верхушка дерева венчалась ярко‑алой кроной, среди листьев виднелись крупные оранжевые плоды.
– Это утуутма – или просто тутма, как говорят местные жители. У нее очень вкусные плоды. Попробуй, не пожалеешь!
– И как, интересно, я их достану? – жалобно спросил я. – Думаешь, я тоже умею летать?
– Хочешь сказать, ты не залезешь на это дерево? Экий ты беспомощный, – удивилась птица. – Ладно уж, я тебе помогу.
– Что бы я без тебя делал! – прочувствованно сказал я.
– Без меня ты бы пропал, – совершенно серьезно ответил мой временный ангел‑хранитель.
Через несколько секунд птица положила в мои протянутые руки гладкий оранжевый шар. Он оказался еще больше, чем я думал: едва поместился в пригоршне. Тонкая кожица лопнула, обнажая сочную мякоть угольно‑черного цвета. Несмотря на смутивший меня черный цвет, вкус плода тутмы оказался совершенно неописуемым: немного похоже на очень спелую хурму, но гораздо круче. Я не дурак пожрать, но с трудом одолел сие чудо природы. Потом благодушно улыбнулся: теперь, на сытый желудок, я был вполне способен оценить неописуемую свежесть воздуха и удивительную красоту окружавшего меня леса – не слишком густого, а посему залитого разноцветным светом трех неярких, но теплых солнышек. Почва под моими ногами была не просто темной, а черной, как тушь, а небо над головой – ярко‑бирюзовым. Теперь, когда я кое‑как справился с истерическим желанием отменить навязанную мне реальность и никогда о ней не вспоминать, я не мог не признать, что попал в восхитительное место.
– Если разобраться, мне еще крупно повезло, – задумчиво сказал я птице. – Меня вполне могло бы занести в какое‑нибудь пекло – с моим‑то сомнительным везением! А этот ваш мир – вполне приличное местечко… Как он называется, кстати? Урги мне сказали, но я забыл…
– Хомана, – важно сообщил Бурухи. – Это не просто приличное местечко, а совершеннейший из населенных миров, уж ты мне поверь! – у него был снисходительный тон пожилого экскурсовода, через руки которого прошли десятки тысяч туристов, которые все время задают один и тот же набор вопросов.
– Ну, если учесть, что в этом мире есть такие замечательные существа, как ты… Будем считать, что он и правда совершеннейший! – я решил, что к Бурухи следует усиленно подлизываться. Во‑первых, эта удивительная птица знала множество полезных и интересных вещей – этакий специальный летающий путеводитель для новичков. Во‑вторых, жизнь показала, что я совершенно неспособен добывать себе пищу в этом лесу: я еще кое‑как могу залезть на какую‑нибудь ветвистую яблоню, если очень припечет, но ветвистых яблонь здесь не было, а высоченные гладкие стволы местных деревьев лишали меня уверенности в завтрашнем дне… И самое главное: присутствие этого мудрого доброжелательного существа возвращало мне душевное равновесие.
– Спасибо, – вежливо сказал Бурухи. – Урги тоже иногда меня хвалят. А от людей обычно не дождешься…
– Кстати о твоих приятелях Ургах, – вздохнул я. – Они сказали, что мне следует отправиться туда, где живут эти, как их там… – я наморщил лоб и старательно, по слогам выговорил: – Ву‑рунд‑шунд‑ба! Но они не указали мне направление. Ты тоже не знаешь, в какую сторону я должен идти?
– Не знаю, – невозмутимо призналась птица. – Я умею летать, поэтому меня никогда не интересовали пути, проложенные по земле… Но это не беда: если ты действительно хочешь найти Вурундшундба, ты непременно их найдешь! Что‑нибудь случится: или ты сам найдешь нужную тропу, или, по крайней мере, встретишь того, кто знает дорогу.
– Урги тоже так говорили, – хмуро сказал я. – Если честно, я бы предпочел более традиционный способ вести поиски… Ладно, скажи хоть, в какую сторону следует идти, чтобы не вернуться в Альтаон?
– Сейчас ты от него удаляешься, – сообщил Бурухи. – Так что можешь смело идти вперед.
И я смело пошел вперед – а что мне еще оставалось?.. Бурухи удобно устроился на моем плече, заявив, что нет дураков крыльями махать, когда можно прокатиться на таком покладистом человеке. Я не возражал, разумеется. Меня преследовало ощущение, что я стал похож на пирата – в экзотическом костюме из сундуков Таонкрахта, да еще и с таким пернатым другом на плече…
Через несколько часов мои ноги начали умолять меня дать им небольшую передышку. Я не возражал – что ж я, зверь какой? Уселся на густую желто‑зеленую траву, вытянул свои многострадальные конечности – иногда выясняется, что человеку нужно совсем мало, чтобы стать счастливым!
– Тебе повезло, – неожиданно сказала птица. – Сюда едет Мэсэн. Я только что видел его сверху. Ты тоже скоро увидишь: он за теми деревьями и через несколько минут будет здесь.
– А кто это – Мэсэн?
– Как тебе сказать… Он – лесной житель, вольный человек. Таких людей в наших местах раз, два – и обчелся. Если сможешь с ним поладить, поедешь дальше с комфортом. У Мэсэна есть телега!
– Усраться можно как круто! – от души рассмеялся я. Бурухи несколько секунд глядел на меня круглыми блестящими глазами, а потом отвернулся. Мне показалось, что он на меня дуется.
– Эй, я не хотел тебя обидеть, – примирительно сказал я. – Я все время ржу по пустякам, не обращай внимания!
– А ты меня не обидел, – невозмутимо откликнулся он. – Смейся сколько хочешь, не в этом дело… Просто мне уже давно пора лететь обратно. Я все думал, что надо бы сказать тебе, что дальше ты должен идти один.
– Ой, а вот это действительно паршиво! – От моего хорошего настроения камня на камне не осталось. Без особой надежды я спросил: – А тебе обязательно улетать?
– Обязательно. Я – не какой‑нибудь бродяга. Мое гнездо не может пустовать вечно!.. Я знал, что ты огорчишься, поэтому все откладывал прощание. Тебе сейчас будет очень трудно: ты – неопытный путешественник. Так что попробуй поладить с Мэсэном. Он – хороший спутник. Сильный и сведущий. Возможно, он даже покажет тебе Быструю Тропу – именно то, что тебе нужно.
– А что это такое – Быстрая Тропа? – спросил я. – Ург, который провожал меня, тоже что‑то такое говорил – дескать, под землей нет Быстрых Троп…
– Конечно, нет, – невозмутимо согласился Бурухи. – Где это видано, чтобы под землей были Быстрые Тропы?!
– Но что это такое?
– Есть разные дороги. Обыкновенные – вроде той, по которой ты сейчас шел. С ними все просто: всегда заранее знаешь, сколько времени отнимет у тебя путешествие в то или иное место, и все зависит только от крепости твоих ног. Есть дороги, по которым можно идти всю жизнь, и никуда не прийти – моли свою судьбу, чтобы она уберегла тебя от такой участи! И есть Быстрые Тропы. Если ты пойдешь по такой тропе, тебе будет казаться, что ты идешь по самой обыкновенной дороге. Но через несколько дней ты можешь оказаться там, куда мне не долететь, и даже всадник на хорошем коне будет добираться до следующего года… Когда идешь по Быстрой Тропе, самое далекое путешествие становится коротким.
– Ничего себе! – я озадаченно покачал головой. – Полезная штука!
– Да – для тех, кто ходит по земле, – равнодушно согласилась птица. – До свидания, Ронхул. Не грусти, я не улечу, пока не уверюсь, что с тобой все в порядке. Посмотрю, поладишь ли ты с Мэсэном – с верхушки вон того дерева. Все‑таки он охотник, а птичье мясо считается деликатесом у некоторых неразумных людей.
– Хочешь сказать, что таких птиц, как ты едят? – ужаснулся я. – Как это может быть? Ты же умнее, чем люди!
– Скорее уж, люди глупее, чем я. В том‑то и проблема, – печально сказал Бурухи. – Поди объясни дураку…
Потом мой пернатый приятель проворно замахал крыльями и скрылся в пестрой мешанине алой, черной и темно‑зеленой листвы. А через несколько секунд из‑за деревьев наконец‑то показался обещанный Мэсэн.
Он действительно ехал на телеге. В телегу было запряжено удивительное животное: огромное толстое существо жизнерадостно розового цвета. Впрочем, мать‑природа потрудилась расчертить эту тушу черными тигровыми полосами. Про себя я сразу окрестил его свинозайцем: розовое тело зверя было вполне поросячьим, крошечные тусклые бусинки глаз довершали сходство, но кроме этого сие чудесное создание было украшено ушами Микки‑мауса и наделено двумя огромными передними зубами, которым мог бы позавидовать любой грызун. Думаю, каждый зуб был размером с мою ладонь, а то и больше. Меня так потряс представитель местной фауны, что я не сразу обратил внимание на его владельца. Я вспомнил о Мэсэне только после того, как он сам подал голос.
– Ты кто? – весело спросил он. – Разбойник, небось? Что‑то твоя рожа мне незнакома…
– Никакой я не разбойник, – возмутился я. – Еще чего не хватало!
– Да вот и я гляжу – не похож ты что‑то на разбойника, – неожиданно согласился он. Издал какой‑то невероятный звук – местный вариант тпр‑р‑ру. Свинозаяц послушно остановился, его хозяин ловко выпрыгнул из телеги и уставился на меня. Я ответил ему полной взаимностью: во все глаза пялился на своего нового знакомого. Высокий, немного сутулый, крепкий и жилистый, одетый в широкие кожаные штаны, стоптанные сапоги с короткими рыжими голенищами и лохматый меховой жилет прямо на голое тело – вот уж у кого был самый что ни на есть разбойничий вид! – с хитрющей загорелой рожей, обрамленной копной спутанных кудрявых волос и внимательными узкими зеленоватыми глазами – он мне скорее понравился, чем нет.
– Так кто ты все‑таки? – наконец спросил Мэсэн. – Ты ведь не один из альганцев. Ты на них не похож, хотя одет, как сам Таонкрахт. А может ты – его незаконный сын? – он тихонько захихикал, тут же осекся, и испытующе уставился на меня – а ну как я обиделся?
– Меня зовут Ронхул, если это тебе интересно, – я пожал плечами. – Я не альганец, и уж тем более не сын Таонкрахта…
– Вот и хорошо, – обрадовался Мэсэн. – Не люблю я их племя! А где ты разжился таонкрахтовым шмотьем? В этих местах никто кроме него не одевается в белое, и уж тем более в сиреневое. Рандан Таонкрахт издал закон, в котором говорится, что это его цвета, а всем прочим запрещено их носить – под страхом вечной цакки… И почему ты бродишь по лесу, да еще и в одиночестве? Ищешь клад? Я могу помочь. Я в этих лесах все знаю.
– Я действительно кое‑что ищу, но не клад. Я ищу дорогу к людям Вурундшундба. Слышал о таких? Может быть, ты мне поможешь – если уж ты все знаешь? – я понятия не имел, как мне вести себя с этим странным человеком, и поэтому решил использовать свое единственное смертельное оружие: убойную искренность в больших дозах.
– Ничего себе! – присвистнул мой новый знакомый. – А на кой они тебе сдались, эти ведьмаки? Ты хоть знаешь, кто они такие?!
– Понятия не имею, – искренне сказал я. – Но Урги сказали мне, что…
– Ты видел Ургов? И говорил с ними? – недоверчиво спросил он. – Как это может быть? Не завирайся!
– Делать мне больше нечего! – устало сказал я. – Ну говорил я с ними, не далее как этой ночью – и что с того?
– А какие они? – в его голосе звучало опасливое любопытство, которое оказалось сильнее недоверия.
– Большие – в два человеческих роста, если не больше, курносые, круглоглазые, светятся в темноте. Они живут под землей и не могут оттуда выйти, поскольку на поверхности их настигнет старость, от которой они когда‑то убежали. И вообще странные типы: не то люди, не то невесть что, – сообщил я, не слишком надеясь, что Мэсэн мне поверит. Но он поверил.
– Высокие, говоришь? Светятся? Слушай, а ведь мне один послушник Сох то же самое твердил – мальчик заблудился в лесу, когда его послали испытывать удачу, а я нашел его на болоте, накормил и проводил до опушки леса, так что можно сказать, его удача действительно велика… А как ты к ним попал? – нетерпеливо спросил он.
– Они сами за мной пришли, – вздохнул я.
– Куда это они за тобой пришли?
– В гробницу Таонкрахта, – честно сказал я.
– Так ты – призрак его предка? – опешил он.
– Нет, – улыбнулся я, – не призрак. Всего‑навсего демон, которого он вызвал. При этом Таонкрахт чего‑то напутал в заклинаниях, так что теперь я пытаюсь найти того, кто поможет мне сделать отсюда ноги. Урги сказали, что Вурундшундба знают, что делать с такими как я.
– Так ты и есть тот самый демон, о котором судачат птицы Бэ по всему Альгану? Я‑то думал, что это враки: Таонкрахт вечно что‑то выдумывает, чтобы его боялись еще больше…
– Похоже на него, – улыбнулся я. – Тем не менее, ты‑то его вроде не боишься – это заметно.
– Я никого не боюсь, – просто сказал Мэсэн. – Я умею хорошо делать две вещи: драться и прятаться. Поэтому мне никто не страшен. Я даже вас, демонов, не боюсь! Ты, например, совсем не страшный.
– Да, к сожалению. – усмехнулся я. – Но может быть ты все‑таки покажешь мне дорогу? Одна птица сказала, что ты знаешь какую‑то быструю дорогу…
– Быструю Тропу, – поправил он. И ворчливо добавил: – Эти птицы вечно метут что попало!..
–Так ты можешь показать мне эту самую тропу, или нет? – нетерпеливо спросил я.
– Поехали со мной, – решил он. – Я накормлю тебя ужином, у меня много еды. А за это ты расскажешь мне, каково оно – быть демоном? И про Таонкрахта расскажешь: давненько я о нем ничего новенького не слышал!.. А потом мы поищем твою Тропу. Я не знаю, где она находится, но я знаю, как искать. Может и найдем… Ничего, со мной не пропадешь, Ронхул!
Мне очень хотелось ему верить: не пропасть – это именно то, что мне требовалось!.. Я поднял голову – туда, где в гуще листвы затаился мой пернатый друг по имени Бурухи. Мне следовало сказать ему спасибо и попрощаться: кажется, с Мэсэном мы вполне поладили, так что мой опекун мог спокойно отправляться домой. Но памятуя о том, что местные жители любят лакомиться птичьим мясом, я не стал орать вслух какое‑нибудь дурацкое досвидания – я здорово надеялся, что мудрая птица без всяких слов почувствует, как я ей благодарен.
– Скажи пожалуйста, а Мэсэн – это имя, или звание? – Вежливо осведомился я, устраиваясь в его телеге на мягкой кожаной подушке. Свинозаяц тут же зашагал вперед – для существа такой комплекции он оказался довольно проворным, но думаю, пешком у нас получилось бы быстрее..
– Мэсэн – это я! – гордо ответил мой новый знакомый. – Зачем мне еще какое‑то имя, или звание?
– Я хотел спросить: а что это значит? Кто ты? Чем ты занимаешься? Ты не похож ни на Таонкрахта, ни на его слуг.
– Спасибо на добром слове, – ухмыльнулся Мэсэн. – Еще чего не хватало! Я – не альганец, но я – вольный человек. Я живу в своем собственном доме в лесу и делаю, что хочу, а не то, что мне прикажут. Я поставляю дерьмоедов во все окрестные замки! – последнюю фразу он произнес так гордо, словно сообщал мне по секрету, что является советником какого‑нибудь местного президента – как минимум!
Я не удержался от смешка.
– Что ты им поставляешь?
– Не что, а кого! Я же сказал – дерьмоедов! Без меня все эти важные господа давно бы пропали… Я ловлю грэу и бэу на болоте, здесь, неподалеку. Из них получаются хорошие дерьмоеды: эти твари прожорливы, и им совершенно все равно, что именно жрать. При этом сами они не гадят – только жиреют и растут… Знаешь что, Ронхул? Я возьму тебя на охоту, завтра же. Посмотришь, как я их ловлю. Получишь удовольствие! А потом поищем твою Быструю Тропу. Идет?
– Идет, – растерянно согласился я. И осторожно спросил: – Слушай, я так и не понял: что за дерьмоеды такие? Зачем они нужны?
Мэсэн заразительно расхохотался.
– Зачем они нужны – это надо же! Экий ты непонятливый, Ронхул! А еще демон… Чтобы жрать дерьмо, разумеется. Должен же его кто‑то жрать…
– Вот этого я и не понимаю, – растерянно признался я, – почему кто‑то должен жрать дерьмо?
– Ну а куда его девать? – удивился он.
– Как это – куда? – Несколько секунд я хлопал глазами, а потом прочитал своему новому приятелю краткую, но емкую лекцию о канализациях. Мое выступление привело его в замешательство.
– Ты что!? – наконец вымолвил он. – Ну, сказанул! Как это можно – зарывать дерьмо в землю? Там же Урги живут! А они не любят чужое дерьмо. Это ведь Урги приказали, чтобы дерьмо никогда не лежало ни на поверхности земли, ни на дне водоемов, ни даже в болотах. А Сох за этим очень строго присматривают. Они вообще‑то мужики не злые, но за такое убивают на месте!
– Что, Сох не разрешают людям ходить в туалет? – Окончательно обалдел я.
– Да нет, почему… Разрешают. Это ведь такое дело, что не запретишь… Они только следят, чтобы дерьмо не оскверняло землю. В свой горшок каждый может делать что душе угодно. Но потом будь добр, скорми это своему дерьмоеду – и чтобы ни крошки не упало на землю… Вот по малой нужде можешь ходить где хочешь.
– Так демократично! – расхохотался я. – Ну и проблемы у вас, ребята! Я‑то думал, что эти Сох – крутые колдуны, а они – просто смотрят кто куда гадит…
– Зря ты так, Ронхул. Они очень могущественные, – строго сказал Мэсэн. – Не гневи судьбу, а не то нарвешься на Хинфу ночной порой!
– А я уже однажды нарвался, – гордо сказал я.
– И что? – обалдел Мэсэн.
– А ничего особенного. Он умер.
На его лице появилось выражение откровенного недоверия. Я пожал плечами.
– Спроси у кого‑нибудь из таонкрахтовой дворни, когда привезешь им очередную партию дерьмоедов!
– Ну да, ты же демон… – теперь Мэсэн смотрел на меня с явным опасением.
– Между прочим, я его не убивал, – честно сказал я. – Я просто спал. А он пытался меня убить. Что ему удалось – так это разбудить меня, а потом тихо скончаться в изголовье моей постели.
– Ну дела! – растерянно сказал Мэсэн. Мне показалось, что он ужасно не хочет мне верить, но у него ничего не получается. – Выходит, с тобой лучше не ссориться. Ну да я и не собирался…
– Вот и хорошо, – примирительно улыбнулся я, – не люблю ссориться.
– Смотря с кем, – ухмыльнулся Мэсэн. – Вот с разбойниками ссориться – одно удовольствие! Они совсем не умеют драться.
– Как же так? – удивился я. – Они же разбойники. Драка – это же их хлеб!
– Да какое там… Они просто беглые слуги альганцев. Ты же видел, небось, какие у них слуги, – снисходительно сказал он. – А у этих хватило ума дать деру. Одним приспичило носить белую одежду, другие проворовались на кухне и испугались, что их посадят в цакку, третьим просто стало скучно сидеть за оградой… А в лесу им хорошо. Здесь даже последний болван прокормится. Болотная умала растет круглый год – хоть и мелкая, да вкусная. И стада литя повсюду бродят, а такого неуклюжего зверя даже безрукий подстрелит. И ни одного альганца – чем не житуха!
– А что, разве их не ловят, этих разбойников?
– Да кому они нужны! Их бывшим хозяевам плевать, сколько никчемных болванов бродит по замку: несколько сотен, или несколько сотен без одного десятка… Зря они так, конечно. Переловили бы своих красавцев – житья от них нет!
– Понятно, – кивнул я. – А чего ты с ними не поделил?
– Так у них же почти нет дерьмоедов, – он хлопнул рукой по колену и расхохотался. – Только в одной банде и есть: они его как‑то с собой со двора сманили, молодцы! Крутые ребята: все в сиреневом – Таонкрахт бы их голыми руками задушил, если бы увидел… А остальным приходится складывать свое дерьмо в мешки и таскать за собой до лучших времен. Поначалу они пробовали гадить где попало, но после того, как в лес пришли Хинфа и извели несколько десятков немытых засранцев, до всех дошло, что с такими вещами лучше не шутить… А у меня дерьмоедов полным‑полно: я же их ловлю! Вот они губу и раскатали. Все время пытаются стащить хоть одного плохонького грэу: ловить‑то их эти болваны не умеют, для охоты особая смекалка нужна. А я решил, что бесплатно у меня никто ничего не получит!
Я озадаченно покачал головой. Вся эта история с дерьмоедами совершенно не укладывалась в рамки моих представлений о человеческой жизни. Да уж, ну и проблемы у некоторых…
– А вот сейчас и посмотришь, как я развлекаюсь, – весело сказал Мэсэн. – Везучий ты, однако, Ронхул!
– Что ты имеешь в виду? – переполошился я.
– Вон там в кустах засада, – жизнерадостно объяснил мэсэн. – Эти дурни думают, что они хорошо спрятались!
Про себя я подумал, что на мой вкус дурни спрятались неплохо: лично я до сих пор никого не заметил. Свист летящего дротика тут же положил конец моим сомнениям. Впрочем, немудреное метательное оружие вонзилось в землю в нескольких шагах от телеги.
– Ничего не умеют, косорукие! Ну сейчас мы им зададим жару! Йох! Унлах! – Мэсэн одним молниеносным движением распряг своего свинозайца. – Чужие! – Повелительно сказал он, указывая на густые заросли кустов впереди.
Огромный неповоротливый зверь перешел на какой‑то неописуемый галоп. Через несколько секунд он вломился в кустарник. Оттуда немедленно раздались отчаянные вопли. Мэсэн ухмыльнулся, спрыгнул с телеги и устремился вслед за своим домашним любимцем, устрашающе размахивая здоровенной дубиной – я так и не заметил, как она оказалась в его руках. Не успел я и глазом моргнуть, а он уже вытаскивал из кустов двух отчаянно сопротивляющихся и громко визжащих типов, пестрые лохмотья которых были до боли похожи на сомнительные наряды таонкрахтовых слуг. Одного Мэсэн сразу же огрел своей кошмарной дубиной, другой, голову которого украшал не то шлем, не то причудливой формы ночной горшок, как‑то умудрился вырваться и даже пробежал несколько шагов. Мэсэн настиг его одним прыжком и со всего размаха опустил на его головной убор свое грозное оружие. Парень хлопнулся на землю, продолжая вопить и ругаться – тут ему явно не хватало интеллекта: до меня долетало исключительно слово жопа в самых разных падежах. Из кустов, тем временем, выскочили еще несколько разбойников. Я сразу заметил, что среди них была женщина – высокая, очень худая, что‑то без умолку верещащая. Она показалась мне самой бесстрашной – или самой невменяемой – из них, поскольку сразу поперла на Мэсэна, кидая в него дротики, пучок которых сжимала одной руке. Самое удивительное, что она умудрилась промахнуться даже с расстояния двух шагов! Дело кончилось тем, что Мэсэн огрел ее дубиной – мне показалось, что вполсилы: она бухнулась на землю, но явно не слишком пострадала. Последним из кустов вышел свинозаяц. К моему безмерному ужасу, он вяло жевал окровавленный продолговатый предмет, который оказался человеческой рукой. Зверь огляделся по сторонам и направился к лежащим на земле людям. Он с явным удовольствием прошелся по телу отчаянно визжащей женщины, она задергалась и затихла – не то умерла, не то просто потеряла сознание. Остальные разбойники окончательно запаниковали и бросились в бегство. Кошмарный свинозаяц тем временем с наслаждением топтал еще одно лежащее на земле тело. Парень с горшком на голове отчаянно пытался подняться на ноги. Мэсэн неожиданно проникся к нему сочувствием: легко, как ребенка поднял его за шиворот, одним проворным движением обшарил его карманы, ничего там не нашел и укоризненно покачал головой, потом извлек из‑за пояса своей жертвы связку дротиков, небрежным, но удивительно ловким движением зашвырнул их в телегу – дротики шмякнулись в нескольких сантиметрах от моей левой ступни. Закончив обыск, Мэсэн поставил парня на ноги и легонько подтолкнул в спину.
– Беги, дурак, а то умрешь! – с заметным сочувствием сказал он.
Горемычный разбойник старательно выполнил его инструкцию: на полусогнутых ногах припустил вслед за своими товарищами. Мэсэн одобрительно кивнул и лениво позвал свое ручное чудовище.
– Все, Куптик, иди сюда. Успокойся, чужие ушли.
Зверь тут же послушно прекратил топтать кровавую массу, в которую превратилось тело незадачливого разбойника, подошел к хозяину и подставил ему свою ушастую голову, требуя заслуженной ласки.
– Ты мой умник, – Мэсэн почесал его за ухом. – Молодец, хорошо поработал.
– Да уж, – растерянно подтвердил я.
– Ну как, тебе понравилось, Ронхул? – Мэсэн лукаво прищурил свои узкие глаза.
– На их месте, я бы обходил тебя стороной, – признал я. – Или эти еще не знали, кто ты такой?
– Да знали они, знали, – отмахнулся он, – просто эти дурачки тут же забывают, что с ними случилось. Уверен, уже завтра они будут гадать: куда подевались их приятели, а послезавтра даже не вспомнят, что у них были какие‑то приятели, которых больше нет…
– Что, правда забывают? – изумился я.
– А то! С другой стороны, если бы они все помнили, их жизнь была бы совсем хреновой, – рассудительно заметил Мэсэн. Он подошел к затоптанной женщине, деловито обшарил ее неподвижное тело, изъял еще одну связку дротиков и большой нож неописуемо топорной работы. – В хозяйстве пригодится, – сообщил он. И добавил, возвращаясь к только что прерванному разговору: – Когда у тебя такая хреновая жизнь, лучше забывать как можно больше!
– Тебе их жаль? – неуверенно спросил я. – Тогда зачем ты так круто с ними обошелся?
– Докучают, – коротко объяснил он. Немного подумал и решительно сказал: – Нет, Ронхул, мне их не жаль. Еще чего не хватало! Просто я рад, что сам таким не родился. Сколько живу на свете – столько радуюсь. Моя мать была из касты Ханара, а отец… кто его знает! Мать говорила, что какой‑то шархи из Клохда. Думаю, так оно и было. Повезло дуре! Ну а мне‑то как повезло…
Я не стал углубляться в дебри незнакомых терминов: если честно, мне было глубоко плевать и на генеалогическое древо своего нового приятеля, и на всякие там невразумительные шархи, клохды и ханары. Кровавая мазня на темной траве не давала мне сосредоточиться на процессе познания. Впрочем, Мэсэн мне по‑прежнему вполне нравился, а расправа с несчастными разбойниками внушала уверенность, что этот дядя вполне способен оградить меня от всех неприятностей, которые ждут одинокого путника в незнакомых лесах. Больше мне ничего и не требовалось – кроме загадочной Быстрой Тропы, которую он обещал для меня поискать…
Мэсэн неторопливо запряг свое кровожадное чудовище в телегу. Я внутренне содрогнулся оттого, что был вынужден находиться в непосредственной близости от этого плотоядного бегемота с обманчиво нелепой внешностью какого‑нибудь мультяшного героя, но взял себя в руки – не до истерик сейчас, барышни! – и сделал вид, что мне абсолютно по фигу, кто там тянет эту телегу – лишь бы пешком не ходить. Мэсэн, к счастью, не заметил моей внутренней борьбы, уселся рядом со мной, ободряюще похлопал кошмарное создание местной природы по жирной заднице, и мы отправились дальше.
Приближался вечер: в лесу быстро сгущались сумерки. Почва становилась все более вязкой, колеса телеги то и дело увязали, и свинозайцу приходилось делать ощутимые усилия, чтобы тащить ее дальше. Я отметил, что здесь нет ни мух, ни комаров, ни их эквивалентов, и это был приятный сюрприз. Вскоре мы подъехали к высокой ограде, сплетенной из каких‑то тонких древесных стволов – впрочем, сие сооружение производило впечатление прочного и вполне надежного.
– Приехали, – гордо сказал мой спутник, – это мой дом, Ронхул. Сейчас повеселимся!
– Что, еще одна засада? – понимающе спросил я. – Опять разбойники?
– Да нет, какая там засада! Жрать будем. Не знаю, как ты, а я проголодался.
Двор за забором оказался просторным и порядком запущенным: то тут, то там росли пучки странной изжелта‑бледной травы, повсюду валялись обрывки веревки и старые тряпки, под высоким кривым деревом, усеянным огромными белыми, отчаянно красивыми цветами, стояли латаные сапоги. Рядом с сапогами топталось совершенно голое, невероятно уродливое существо, отдаленно напоминающее человека. У него была темная кожа цвета хаки, гладкая и блестящая, словно ее смазали маслом. Тело казалось невысоким, но очень массивным, с широченной грудной клеткой, руки существа почти достигали земли, а ноги были непропорционально короткими, толстыми и кривыми, совсем как у полоумного таонкрахтова скотника. Лицо существа даже нельзя было назвать топорной работой: топор – слишком ювелирный инструмент, чтобы с его помощью создали ТАКОЕ! Скорее уж тут поработал эскаватор: выкопал две ямы для глаз, еще одну для – рта, а излишки ссыпал в центре лица, благодаря чему существо обзавелось большим, но совершенно плоским носом. Этот красавчик издавал тихие звуки, похожие на удовлетворенное ворчание. Кажется, он был нам рад.
– Кто это? – Тихо спросил я. Боюсь, мой голос сорвался на непозволительно высокие ноты. Мэсэн насмешливо покачал головой,
– Кто, кто… Ну не жена же! Дерьмоед мой – разве не видно?
– А я еще никогда их не видел, – несчастным голосом сказал я.
– Ну и дела! – удивился Мэсэн.
– Я был у Таонкрахта всего два дня. А у Ургов – несколько часов…
– Да ну тебя! Зачем Ургам‑то дерьмоеды? – Испуганно сказал он. – Не гневи судьбу, Ронхул! Ну и язык у тебя…
– Язык как язык, – вздохнул я. – Слушай, а он – человек?
– Он – дерьмоед, – авторитетно объяснил Мэсэн. – А пока я его не поймал, он был болотным бэу.
– Значит, не человек, – с непонятным мне самому облегчением заключил я.
– Ты уже налюбовался? – вежливо осведомился он. – Пошли жрать, Ронхул. А то я один пойду, а ты осматривайся.
– Лучше я пойду с тобой, – вздохнул я. – Будем считать, что я уже налюбовался…
В глубине двора стоял небольшой одноэтажный домик с жизнерадостной остроконечной крышей и маленькими окошками. Его стены были увиты толстыми черными стеблями каких‑то вьющихся растений, которые я не мог отождествить ни с лианой, ни с лозой: почти без листьев, но усеянные многочисленными красными цветами. Домик произвел на меня хорошее впечатление: он был обшарпанным, но уютным, как старая дача, хозяева которой предпочитают честно отдыхать на природе, а не заниматься бесконечным ремонтом. Внутри царил типичный холостяцкий беспорядок. Посреди большой комнаты стоял длинный узкий стол на коротеньких ножках. Возле стола примостилось такое же низкое ложе, покрытое рыжей шкурой какого‑то огромного жесткошерстного зверя. Напротив ложа, с другой стороны стола – широкая деревянная скамья, тоже укрытая меховой подстилкой. В глубине комнаты стоял сундук, такой огромный, что в нем вполне можно было поселиться: в свое время мне доводилось жить и в более тесных помещениях! Повсюду валялся какой‑то хлам, ценный и не очень, но меня никогда не смущал беспорядок в чужих жилищах – так даже лучше: сразу чувствуешь себя свободнее, чем в стерильных гостиных, больше похожих на музеи мебели. Мэсэн огляделся по сторонам, прошелся по комнате, то и дело пиная ногами свое добро – явно что‑то искал. Наконец он извлек из‑под скамьи большую свечу, куда‑то вышел и через мгновение вернулся – теперь свеча в его руках горела ярким красноватым пламенем. Он торжественно водрузил ее в центре стола.
– А это правильный огонь, или как? – опасливо спросил я. – А то Таонкрахт мне говорил, что есть такой огонь, который лишает памяти… Не хотелось бы разделить печальную участь этих ваших забывчивых разбойников!
– Я что, похож на идиота? – возмутился Мэсэн. – Это обыкновенный огонь. Я сам его разводил. Он приносит только свет и тепло – и ничего больше. Мой огонь не даст тебе новых знаний, как огонь Ургов, но и дураком не станешь, не бойся.
Я испытующе посмотрел на Мэсэна. Он действительно не был похож на идиота. Честно говоря, он производил впечатление самого нормального человека в этом мире, так что я расслабился.
– Садись. Или ложись, если хочешь поваляться. Не стесняйся! На кухню я тебя все равно не пущу: не люблю, когда мне мешают хозяйничать, – добродушно сказал Мэсэн.
Я с удовольствием принял его предложение и вытянулся на рыжей шкуре. Ноги, утомленные долгой прогулкой, а потом еще и вынужденной неподвижностью во время поездки в телеге, тут же принялись объяснять мне, что я плохо с ними обращаюсь. Впрочем, через несколько минут их возмущение превратилось в приятную тяжесть, я окончательно расслабился и чуть было не задремал. Задремать мне не дал Мэсэн. Он вернулся – большой, шумный, довольный собой и жизнью – водрузил на стол невероятных размеров блюдо с огромными кусками жареного мяса. Аромат, исходивший от блюда, кружил голову и заставлял желудок болезненно сжиматься от сладких предчувствий: то ли мой новый приятель был обалденным поваром, то ли я так проголодался.
За едой мы молчали. Собственно говоря, у Мэсэна просто не было возможности говорить: он ел с такой невероятной скоростью и столь глубокой концентрацией, словно поглощение пищи было своего рода боевым искусством, в котором он достиг невиданных высот. Я всю жизнь был не дурак пожрать, особенно после долгой прогулки на свежем воздухе, но рядом с этим дядей мои усилия были почти незаметны. Впрочем, я наелся до состояния анабиоза: понял, что просто не смогу встать из‑за стола, и вообще ничего не смогу – никогда.
– Йох! Хорошо повеселились, – наконец вымолвил Мэсэн, отваливаясь от опустевшего блюда и утирая пот с раскрасневшегося лица. Посмотрел на меня и умилился: – Эк тебя сморило! Ладно уж, дрыхни здесь!
– А ты? – вяло спросил я.
– А у меня есть хорошее ложе на кухне. Заодно, присмотрю, чтобы дерьмоед туда не забрался…
– А что, бывает? – Я не удержался от кривой улыбки.
– Один раз было, – мрачно сказал Мэсэн. – Сожрал все мои припасы, коврик, скатерть и два табурета, сволочь… Я его тут же продал, конечно, и завел нового – а толку‑то! Убытки были большие… Ладно, я пошел. Завтра еще наговоримся.
Я положил под голову одеяло, подаренное Ургом, и заснул прежде, чем хозяин дома задул свечу – вот это, я понимаю, наркоз! Ужин Мэсэна подействовал на меня гораздо сокрушительнее, чем давешняя попытка утопить свои беды в таонкрахтовом пойле: на какое‑то время я стал человеком без проблем – просто куском сытой, довольной спящей плоти, и это было восхитительно…
Мэсэн поднял меня на рассвете. Он был бодр и свеж и жаждал отправиться на охоту – непременно в моем обществе. Послать его подальше я, разумеется, не мог: его обещание поискать для меня Быструю Тропу связало меня по рукам и ногам. Это было чертовски неприятно: ни тебе возмутиться, ни тебе кофе в постель потребовать – какой уж тут кофе! Пришлось ограничиться умыванием. Никакой ванной комнаты тут, понятное дело, не было, так что я предавался водным процедурам во дворе, где обнаружилась бочка с холодной водой, прозрачной, как слеза человека‑невидимки. Мои страдания были вознаграждены еще при жизни: во‑первых, умывшись. я почувствовал себя так, словно только что на холяву разжился новым телом, которое всю жизнь делало утреннюю зарядку, исповедовало раздельное питание по Бреггу, никогда не курило, ложилось спать на закате, поднималось с петухами и исполняло еще несколько дюжин утомительных ритуалов, продлевающих жизнь в среднем на 15 суток… А во‑вторых, хозяин дома ждал меня за накрытым столом, чтобы напоить почти настоящим чаем. Вообще‑то, это был какой‑то загадочный темно‑красный отвар из местной растительности, но он произвел на меня неизгладимое впечатление: чертовски вкусно! Эту роскошь следовало закусывать светло‑оранжевым медом, большие почти идеально круглые комки которого лежали в огромном тазу. Мед тоже был совершенно изумителен: не такой сладкий, как знакомые мне версии, с кисловатым привкусом лесных ягод и тонким ароматом цветов.
– Йох! Поехали! – решительно сказал Мэсэн, когда я покончил с третьей кружкой его божественного утреннего пойла. – Путь неблизкий, а дело – хлопотное.
Он запряг в телегу своего кошмарного свинозайца, и мы отправились в путь.
– Страшный все‑таки у тебя зверь! – искренне сказал я, припоминая вчерашнюю расправу с разбойниками. – Такого в лесу встретить – невелика радость…
– Куптик, что ли? Да ну тебя, Ронхул! Эти звери – самые безобидные создания! Они боятся не только людей, а вообще всего, что движется, даже питупов. Просто я его хорошо выдрессировал. – весело объяснил он. – А что делать, когда такая жизнь?
– А кто такие питупы? – поинтересовался я.
– Питупы – это наш сегодняшний обед – если повезет. – беззаботно ответил Мэсэн. – Толстые глупые птицы, которые с перепугу сами падают в руки хорошему охотнику…
– Не говорящие, часом? – встревожился я, вспомнив своего приятеля Бурухи.
– Да ну тебя, тоже мне сказал! – Ухмыльнулся он. – Говорящие – это только птицы Бэ, других говорящих птиц здесь нет… Слушай, так ты что, вообще ничего не знаешь?
– Почти ничего, – вздохнул я. – По крайней мере, ничего такого, что могло бы мне здесь пригодиться. Может хоть ты меня просветишь?
– А я‑то думал, что ты меня будешь развлекать, – огорчился он. – Ладно, давай так: сначала ты расскажешь, как живут демоны, а на обратной дороге я буду языком молоть. Сообщу тебе все, что захочешь.
– Ладно, – согласился я, – могу и рассказать. Дурное дело нехитрое!
Часа два я трепался, не закрывая рот. Получился этакий дикий коктейль из воспоминаний детства и последних страниц славной истории Тайного Сыска. Это звучало так нелепо, что я сам себе не верил – а ведь говорил чистую правду, словно поклялся на Библии с утра пораньше. Мэсэн слушал меня, затаив дыхание. Сначала он то и дело перебивал меня недоверчивыми репликами типа врешь небось, ну, не заливай! – но потом совершенно добровольно прекратил свои комментарии: очевидно, понял, что ТАКОЕ придумать никому не под силу. Наконец мой бенефис подошел к концу: телега остановилась: почва под колесами к этому времени стала уже такой топкой, что даже могучий свинозаяц не смог тащить нас дальше.
– Хорошо ты рассказывал, – мечтательно сказал Мэсэн. – Знал бы заранее – сам бы демоном родился! Ну да чего уж теперь жалеть: дело сделано… Ладно, пошли. Попробую тебя удивить.
Я подумал, что лучше бы не надо, но промолчал: все равно ведь удивит, даже если специально стараться не будет… Мэсэн, тем временем, достал из телеги целую кучу хлама: сначала на свет божий была извлечена давешняя дубина, потом – круглый металлический шлем, похожий на казан для плова, и ветхая шапка из толстого войлока. Шапку он тут же напялил на свою кудрявую голову, сверху водрузил казан – вид у него при этом стал совершенно идиотским! Напоследок он вывалил на траву огромные сапоги, столь уродливые и бесформенные, что я их почти испугался.
– Надень, – великодушно предложил он, – у тебя вон какая красота на ногах. Не убережешь. Это же болото!
Я все взвесил и понял, что он прав. Мои мокасины были мне дороги не только как память о доме: ни летать, ни, тем более, ходить босиком я не умею. Я быстро переобулся, удивляясь тому, что не поместился в один из этих чудовищных сапог целиком, и мы занялись пешей ходьбой по болоту. Сделав несколько шагов, я понял, что мой приятель оказал мне неоценимую услугу: ноги увязали почти по щиколотку. Я заметил, что у самого Мэсэна была совершенно особая – нелепая, но идеально подходящая для данных условий походка: он шел короткими шагами, высоко поднимая ноги, чуть ли не касаясь коленями подбородка, но очень быстро, так что каким‑то чудом не успевал увязнуть. Создавалось впечатление, что он весит раз в пять меньше, чем я, так что земное притяжение не очень‑то над ним властно. Я попробовал скопировать его манеру ходьбы – не могу сказать, что очень удачно, но через некоторое время я заметил, что ноги проваливаются уже не столь глубоко.
– А теперь стоп! – жизнерадостно скомандовал Мэсэн. Я послушно остановился.
– Что, пришли?
Он кивнул и указал пальцем вперед.
– Видишь кочки? Вот под кочками они и сидят. Хорошие взрослые грэу, худые и голодные – из таких получаются самые лучшие дерьмоеды! Бэу тоже ничего, но их сначала надо дрессировать: очень уж глупые, все норовят земли нажраться, а потом от дерьма нос воротят. Впрочем, для себя я всегда оставляю бэу: их гораздо меньше, поэтому мне все завидуют…
– Еще бы, – с сарказмом сказал я, – как такому не позавидовать!
Мэсэсн с энтузиазмом закивал. Он абсолютно не уловил моей иронии – оно и к лучшему!
– И как ты их будешь ловить? – С любопытством спросил я.
– Сейчас увидишь… Только держись в стороне и помалкивай: у тебя же нет шлема…
– А это обязательно? – встревожился я.
– Как тебе сказать… В общем‑то, совершенно необязательно – если только ты не собираешься поохотиться на грэу.
Любезно подарив мне сие объяснение, Мэсэн – я глазам своим не поверил! – принялся лупить дубиной по своему шлему – не снимая его с головы, можете себе представить! Он выдерживал какой‑то своеобразный ритм, от которого мне стало не по себе: почему‑то начало подташнивать, да и голова тут же заныла, словно ко мне вернулось давно позабытое похмелье – сколько можно‑то?! Сам Мэсэн, судя по всему, чувствовал себя просто великолепно: он еще и пританцовывать начал, так увлекся!
Ближайшая к нам кочка, тем временем, зашевелилась. Только сейчас я понял, что на ней сидело трое существ, очень похожих на дерьмоеда, которого я видел вчера во дворе у Мэсэна – правда, они были повыше и гораздо тоньше. Грэу, как он их величал, были голые, безволосые, с блестящей кожей цвета хаки, они сливались с темным мокрым грунтом и такой же темной растительностью – неудивительно, что я не сразу их углядел. Мимикрия называется, – насмешливо подумал я и внутренне содрогнулся, поскольку вдруг осознал, какая невероятная, непреодолимая пропасть отделяет меня от того мальчика, который когда‑то узнал это мудреное слово в средней школе, на уроке зоологии, по которой у него всегда были пятерки – да уж, вот это, я понимаю, достижение…
Грэу, тем временем, неторопливо брели навстречу Мэсэну. Я заметил, что в своих тонких, свисающих почти до земли, руках они сжимали дубинки – не такие огромные, как у моего приятеля, но все‑таки вполне внушительные. Впрочем, судьба Мэсэна не вызывала у меня ни малейшей тревоги: я отлично помнил подробности великой битвы с разбойниками, а эти несчастные болотные жители с длинными тощими телами и паучьими конечностями выглядели куда более жалкими и беспомощными, чем наши вчерашние недоброжелатели. Они были похожи на больных обезьян: такие же человекообразные и длиннорукие, но при этом напрочь лишенные обезьяньей жизнерадостности и тяжелой, но мощной природной энергии, которой обладают только звери, не испорченные длительным общением с человеком и иногда – годовалые дети, выросшие на природе. А грэу показались мне вялыми и апатичными, как старые обитатели обедневшего захолустного зоопарка.
Наконец, один из них добрел до Мэсэна и несколько раз огрел его своей дубиной по голове. Удар был не слишком сильным, хотя для головы, не защищенной шлемом, такие испытания явно противопоказаны. Что касается Мэсэна – он и бровью не повел, а ответил своему оппоненту полной взаимностью: пустил в ход свое грозное оружие. Грэу тут же свалился к ногам победителя. К моему величайшему изумлению, его товарищи не пустились наутек. Они по очереди подошли к Мэсэну и обменялись с ним некоторым количеством ударов. Через минуту на земле валялись три неподвижных тела, а Мэсэн с довольной улыбкой повернулся ко мне.
– Йох! Унлах! Вот так я ловлю грэу! – гордо сказал он – ну прямо Геракл, только что одолевший Гидру!
– Круто, – уважительно сказал я. И тактично поинтересовался: – А почему ты позволил им бить тебя по голове? Ты же легко мог увернуться!
– Ха! Конечно мог, – согласился он. – Но в том‑то и вся хитрость, чтобы не уворачиваться от их ударов – если хочешь добыть больше одного грэу зараз. Если бы я увернулся от первого грэу, его приятели тут же удрали бы обратно в болото. А так они видели, что мы с их сородичем беседуем, значит все в порядке…
Беседуете?! – изумился я. – А мне показалось, вы просто лупили друг друга дубинами по голове.
– Ты не поверишь, Ронхул, но таким способом они разговаривают! – Мэсэн одарил меня снисходительной улыбкой, обнажив желтые, но крепкие зубы, заостренные, как у зверя. – И я знаю их язык. У грэу не слишком сильный удар, и они немногословны, поэтому их вполне устраивает такой способ общения. Но долгий разговор с ними мало кто выдержит! Думаешь, зачем бы я стал надевать на голову эту тяжеленную дрянь? Я и шапки‑то не люблю носить: голове тесно…
– И о чем вы говорили? – растерянно поинтересовался я.
– Грэу поздоровался, а потом спросил меня, чего мне нужно, – невозмутимо объяснил Мэсэн. – А я честно сказал ему, что пришел за ним, чтобы отвести его туда, где много еды – дальше он не смог слушать, как видишь. С остальными я говорил о том же… Ничего, к ночи оклемаются, черепа у них крепкие! Пошли, поможешь мне допереть их до телеги… Я затем тебя и позвал на охоту: трудно одному троих утащить, а туда‑сюда ходить неохота.
С этими словами Мэсэн подхватил двух бесчувственных грэу – по одному в каждую руку – и неторопливо пошел назад. Теперь его ноги то и дело погружались в зыбкую почву чуть ли не до колена, а длинные конечности его жертв волочились за ним, вычерчивая причудливую колею. Я с отвращением посмотрел на темное грязное тело, которое мне предстояло тащить на себе. Больше всего на свете мне хотелось все бросить и смыться – но деваться было некуда. Мэсэн был моей смутной надеждой быстро добраться до загадочных Вурундшундба, которые, в свою очередь, были моей еще более смутной и драматически единственной надеждой вернуться домой. Я окончательно запутался в паутине собственного производства, сотканной исключительно из многочисленных надежд… Одним словом, у меня не было выбора – или мне так казалось! – поэтому я стиснул зубы и схватил в охапку мерзкую тварь.
К моему величайшему удивлению, от тела грэу исходил тонкий аромат каких‑то неизвестных специй, совершенно не похожий на звериную вонь, или даже на запах вспотевшего человеческого тела. Это была хорошая новость. Впрочем, меня поджидал и неприятный сюрприз: грэу весил несколько больше, чем мне бы хотелось. Промычав но пасаран! сквозь стиснутые зубы, я кое‑как приподнял его с земли и поволок по следам Мэсэна. Следующие полтора часа были чуть ли не самыми ужасными в моей жизни: я пыхтел, хрипел, чертыхался, потел, как борец на ринге, то и дело ронял бесчувственную тварь на землю, но все‑таки допер тяжеленную тушу до телеги – до сих пор не знаю, как мне это удалось. Мэсэн смотрел на меня со снисходительной улыбкой: он‑то, гад, даже не запыхался!
– Да, они тяжелые, – сочувственно сказал он, – а на вид и не скажешь.. Это потому, что не гадят никогда: все, что сожрали, при них остается. Хорошо еще, что ты демон: обыкновенный человек его нипочем не дотащил бы!
– Ты‑то двоих уволок! – завистливо сказал я.
– Так то я, – Мэсэн пожал плечами и просто пояснил: – Я же этим всю жизнь занимаюсь. Это мой хлеб… Кстати о хлебе: пока ты там возился, я‑таки поймал питупа. Так что живем, Ронхул! Знал бы ты, как я их жарю: обмазав глиной, чтобы ни капли жира не утекло. Эх, теперь поскорее бы до дома доехать!..
Его здоровый оптимизм оказывал на меня самое благотворное воздействие. На какое‑то мгновение я поверил, что загадочный питуп, запеченный в глине, действительно способен сделать меня счастливым – и гори все огнем! Потом я, конечно, вспомнил, что мы так и не поискали путь к Вурундшундба, и решил, что сегодня нам уже будет не до того. Я слегка приуныл, но надо отдать должное Мэсэну: с тех пор, как мы встретились, меня перестали терзать приступы депрессии, больше похожие на официальные дружеские визиты в ад. Мои беды, конечно, оставались со мной, но рядом с этим неунывающим дядей они казались вполне преодолимыми.
Мы уложили свою добычу в телегу. Я с удовольствием переобулся: тяжеленные болотные сапожищи к этому моменту вызывали у меня тихую, почти сладкую ненависть. Я забился в дальний угол телеги, подальше от начинающих шевелиться грэу. Мэсэн же невозмутимо уселся прямо на одно из тел, как на большую жесткую подушку. Зубастый свинозаяц прекратил обгладывать симпатичный колючий кустик, состояние которого к этому моменту было более чем плачевным, и мы наконец‑то поехали.
–Ты обещал рассказать мне об этом мире, – напомнил я Мэсэну.
– Ну, обо всем мире я не так уж много знаю, – беспечно признался он. – Мне это ни к чему… А вот об этой земле – запросто! Я объездил весь Альган – от Грэнг Пастпта до Кейр Шантамонта.
– Таонкрахт все время говорил Альган, Альган. Дескать, он Великий Рандан Альгана, и все такое… Альган – это государство? – спросил я.
– Альган – имя этой земли, – авторитетно заявил Мэсэн. Немного подумал и добавил: – Вообще‑то, Альган – часть Земли Нао. Нао – большая земля, поэтому ее поделили на три части, и каждая часть как‑то называется. Здесь – Альган. А еще есть Эльройн‑Макт и Шантамонт, и в каждой из этих областей до хрена всяких местечек. Всех и не упомнишь, я ведь не путешественник – так, езжу по своим торговым делам от замка к замку, да иногда еще на ярмарку в Бондох, на берег залива Шан…
– А Земля Нао – это материк? – спросил я. Вообще‑то, у меня не было уверенности, что мой наставник поймет слово материк, но он понял.
– Нет, – он покачал своей лохматой головой, – материк называется Мурбангон, это кто угодно знает… А Земля Нао – часть Мурбангона. Кроме нее есть и другие земли, в том числе и земля, принадлежащая Вурундшундбам, которых ты ищешь. Но я там никогда не был…
– А кто тут у вас самый главный? – полюбопытствовал я.
– Как это – кто?! Урги, ясное дело! – заявил он. – И Сох, конечно – до тех пор, пока выполняют волю Ургов…
– Ну, это понятно… А есть тут самый главный человек? Таонкрахт, например, хвалился, что он – самый главный в Альгане.
– Оно так – до поры, до времени, – неохотно подтвердил Мэсэн. Чувствовалось, что к Таонкрахту у него какие‑то личные претензии – за партию дерьмоедов тот с ним не расплатился, что ли? – Эта пучеглазая задница, Таонкрахт – Великий Рандан Альгана, – продолжил он. – Это значит, что когда кто‑то из альганцев нарушает волю Ванда, Таонкрахт должен приехать к непокорному и огреть его своей метлой.
– Как это – метлой? – опешил я. До сих пор мне казалось, что метла – это примитивное орудие труда, приличествующее разве что дворникам – и старомодным ведьмам, которые используют ее, чтобы посетить вечеринку на Лысой горе…
– А то чем же! Страшная, скажу тебе, штука – метла Рандана! От нее память отшибает посильнее, чем от плохого огня! И обычно навсегда… Так что он не совсем зря похвалялся…
– А кто такой Ванд, волю которого нельзя нарушать?
– Ну, он‑то как раз и есть тот самый главный человек в Земле Нао, о котором ты спрашивал, – охотно объяснил Мэсэн. – Говорят, он ничего мужик: вспыльчивый, но отходчивый. Не знаю, я с ним никогда не виделся, хотя дерьмоедов в его замок возил, и не и раз, – важно добавил он. Очевидно, считалось, что это очень круто…
– Понятно, – кивнул я. – Значит, есть этот Ванд, который самый главный, есть Великий Рандан Таонкрахт…
– Не только он, – перебил меня Мэсэн, – их трое. В каждой земле есть свой Великий Рандан, а кроме них в каждой области есть Эстєр.
– А это что за должность?
– Эстєр тоже следит за тем, как выполняется воля Ванда, – неопределенно пояснил он.
– А чем, в таком случае, Эстєр отличается от Рандана? – удивился я.
– Ничего себе! Ну ты сказанул! – восхитился Мэсэн. – Как это – чем?! У Рандана – метла, у Эстєра – лопата.
– И что он проделывает с помощью своей лопаты? – заинтересовался я. – Копает?
– Нет, не копает. Если Эстєр трахнет своей лопатой какого‑нибудь беднягу, тот оцепенеет, и будет стоять, как вкопанный, целый день, а то и дольше – это смотря, как огреть! – коротко хохотнул Мэсэн. – Ну, в общем, их боятся немного меньше, чем Ранданов: по крайней мере, дураком не станешь… А есть еще Пронты. Этот может стукнуть ложкой по лбу – тоже неприятно! Но от Пронта легко отделаться: накормил его хорошим обедом, и порядок! Они так и живут: ездят из замка в замок, их там кормят до отвала… О, а вот мы и приехали!
– Но я еще ничего толком не понял, – жалобно возразил я.
– Потом, потом! – отмахнулся Мэсэн. – Сначала – обед!
Мэсэн быстренько запер в сарае вяло упирающихся болотных жителей, которые как раз начали приходить в себя и теперь активно страдали ностальгией по родине. Потом он извлек откуда‑то из таинственных недр телеги здоровенную тушу питупа – я сразу узнал его: точно таких же птиц я видел во дворе Таонкрахта, они клевали кашу и чью‑то горемычную задницу, заодно – и устремился на кухню. В течение часа я клевал носом у стола: вся эта эпопея с охотой на грэу здорово меня вымотала! Наконец в комнате появился Мэсэн, грохнул на стол здоровенное блюдо, на котором лежал обещанный питуп, запеченный в глине – он был несколько меньше страуса, но гораздо крупнее индейки. Шеф‑повар радостно провозгласил: Йох! Хваннах! – и ударил ребром ладони по твердой корочке. Куски глины разлетелись в разные стороны – один из них я чудом успел поймать в нескольких миллиметрах от собственной рожи. Потом мне в нос ударил упоительный аромат.
– Я забираю себе задницу! – безапелляционно заявил Мэсэн. – Нет возражений?
Я растерянно помотал головой. Он тут же разломил тушу на две более чем неравные части: мне досталось крылышко, хозяину дома – все остальное: очевидно считалось, что птица состоит исключительно из задницы и крыльев… Впрочем, я не возражал: размеры этого самого крылышка превосходили мои самые смелые представления о большой порции…
– Слушай, может еще разик съездим на болото? – весело предложил мне Мэсэн на следующее утро. – Понимаешь, какое дело: маловато у меня грэу. Я меньше чем с десятком торговать не еду. А так наберем их побольше и поедем искать твою Быструю тропу – по дороге я и торговлей займусь… Зачем делать одно дело, когда можно сразу два?
Мне не слишком понравилась эта идея, но я как‑то не решился возразить: я был чересчур сонный, чересчур сытый… и, если совсем уж честно, не слишком спешил расставаться с Мэсэном, общество которого делало меня убийственно спокойным и почти равнодушным к собственной судьбе.
Как и следовало ожидать, одной экспедицией на болото дело не ограничилось. На следующее утро Мэсэн бодро сказал: ну, еще штук шесть поймаем – и хватит! Потом он снова и снова повторял, что маловато будет. Некоторые походы вообще не приносили результатов: насколько я понял, грэу неплохо умели прятаться от незваных гостей, так что иногда Мэсэн понапрасну лупил дубиной по своему идиотскому шлему несколько часов кряду. Однажды мы забрели в самую глубь болота и поймали одного бэу – точную копию дерьмоеда, который жил во дворе у Мэсэна. От грэу он отличался только телосложением: те были высокими и худыми, а бэу – более приземистым и коренастым.
Я жил как во сне: долгие неторопливые поездки в тряской телеге и такие же долгие прогулки по болоту, регулярные физические нагрузки, обильная еда, ранние побудки – как, оказывается, мало надо человеку, чтобы забыться! Ежедневные незамысловатые беседы с моим новым приятелем не могли меня встряхнуть – я настолько отупел от такой жизни, что почти не воспринимал информацию, которую получал от Мэсэна, просто складывал ее в самый дальний сундук, пылящийся в одном из темных углов моей пассивной памяти. Время от времени я сам рассказывал ему какую‑нибудь историю, и сам себе не верил: эти изумительные события никак не могли происходить со мной – начинающим охотником на дерьмоедов, подающим, впрочем, большие надежды…
Я обзавелся новыми привычками – пугающе быстро, как всегда. Отвар из лесных трав по утрам – я уже не мог без него обходиться, совсем как когда‑то без кофе, а потом – без камры! – сытный ужин перед сном, который действовал на меня, как хорошее снотворное: никаких сновидений, заставляющих мучительно сжиматься сердце, только блаженная темнота и безмолвие… Я уже не морщился от необходимости выносить горшок и оставлять его под деревом, на радость вечно голодному дерьмоеду: эта процедура стала для меня чем‑то очень обыденным – все равно, что нажать на хромированную кнопку и спустить воду в кабинке общественного туалета. Я без содрогания смотрел на зубастого Куптика, который при близком знакомстве оказался похож не столько на свинозайца, сколько на помесь бобра с бегемотом – более того, я начал кормить его из рук пучками бледной болотной травы, и он жрал ее с таким же аппетитом, как и окровавленную конечность несчастного разбойника, гибель которого в свое время потрясла меня до глубины души… Я окончательно отказался от романтической идеи, что любой живой человек должен ежедневно принимать душ, решительно расстался со шмотками моего пучеглазого благодетеля Таонкрахта и переоделся в кожаные штаны и меховой жилет, такие же, как у Мэсэна – он великодушно разрешил мне проредить его скудный гардероб… Одним словом, я вполне обжился в мэсэновской хижине, и в этом было что‑то пугающее.
Так прошло дней десять, а то и больше – честно говоря, я сбился со счета. Но однажды ночью я проснулся – совершенно самостоятельно и внезапно. Создавалось впечатление, что в глубоких недрах моего организма сработал некий таинственный будильник.
– Все! – сказал я вслух, и поначалу сам не узнал свой голос. – Пора выбираться отсюда, дружок!
Потом я разыскал белоснежную рубаху из таонкрахтовых сундуков, отправился во двор и битый час стирал ее в бочке с питьевой водой с пугающим меня самого остервенением. Покончив со стиркой, я разделся и вымылся сам – собственное тело я тер с такой же необъяснимой яростью, которая только что обрушилась на рубаху. Мне показалось, что .я здорово подкачал мускулы, перетаскивая контуженных грэу – более того, я даже умудрился слегка растолстеть, чего со мной прежде не случалось – ни при каких обстоятельствах.
– Боров, – сердито сказал я себе, – смотреть на тебя тошно!
Разумеется, я здорово преувеличивал, но иногда стоит перегнуть палку: для профилактики… Я надел мокрую рубаху на такое же мокрое тело – мне почему‑то показалось, что вместе им будет веселее сохнуть – вернулся в дом и решительно отправился на кухню. Переступил через Мэсэна, спящего между окном и печкой на толстенной стопке меховых одеял, и начал крутиться перед огнем: у меня были все основания полагать, что так мы с рубахой быстрее высохнем. Мэсэн тут же учуял, что на его заповедной территории объявился чужой, проснулся и изумленно уставился на меня.
– Ты чего, Ронхул? – ошалевшим со сна голосом спросил он. – Проголодался?
– Сохну, – лаконично ответил я.
– А где ты намок? – он окончательно растерялся.
– Я не намок. Я рубаху постирал, – невозмутимо объяснил я.
– Зачем? Ночь во дворе!
– Я знаю, что ночь, – равнодушно откликнулся я. – Что делать: она была грязная, как я не знаю что, а утром я должен уходить.
– Куда уходить?
– А ты забыл? Немудрено: я и сам чуть не забыл, – сердито сказал я. – Мне нужно найти этих, как их там… Вурундшундба. Ты обещал поискать для меня Быструю Тропу. Впрочем, это не так уж важно: не найдешь быструю, пойду по обыкновенной. Как‑нибудь доберусь…
– Эк тебе приспичило! – Мэсэн неодобрительно покачал головой. – Я как раз собирался отправиться на ее поиски, денька через два‑три… Может подождешь?
– Нет, – твердо сказал я. – Я ухожу сегодня утром. Это решено.
Он окончательно проснулся и теперь рассматривал меня так внимательно, словно мы только что встретились.
– Ладно, – неожиданно кивнул он, – решено, так решено. Что ж ты сразу не сказал, что тебя по‑настоящему надо?
– А разве я не сказал? – удивился я.
– Нет, – невозмутимо ответил Мэсэн. – Ладно уж, сейчас поедем. Дай хоть горячего попить!
– Я и сам не откажусь, – улыбнулся я.
Через полчаса мы пили традиционный душистый отвар, закусывая его комками янтарного меда – со слов Мэсэна я уже знал, что здесь нет никаких пчел, а мед собирает некий таинственный зверь Юпла: каким‑то образом высасывает его из сердцевины растений и прячет в дуплах, а некоторые нахальные люди вроде моего приятеля периодически разворовывают его запасы. Я даже видел издалека черный хвост этого диковинного зверя – крупный и мощный, как хвост какого‑нибудь доисторического ящера, но пышный и мохнатый, как у лисицы – разглядеть все остальное мне так и не удалось: зверь поспешно скрылся в зарослях. Мэсэн объяснил мне, что юплы не трусливы – поскольку они гораздо сильнее всех своих потенциальных противников – но разумны и нелюдимы: они попросту не любят заводить новые знакомства…
– Все, поехали, – решительно сказал я, отставляя в строну здоровенную кружку.
– А может добавки? – тоном змия‑искусителя предложил Мэсэн.
Я упрямо помотал головой: с момента пробуждения у меня в заднице сидело здоровенное шило, и оно казалось мне настоящим благословением! Больше всего на свете я боялся, что мне опять удастся расслабиться.
– Ладно уж, – обреченно вздохнул он, – экий ты торопыга! – Потом на его лице появилось ангельское выражение, и он решительно сказал: – Можешь оставить себе мою одежду, Ронхул. У меня ее не так много, чтобы раздавать всем желающим, но мне будет приятно знать, что в моих штанах ходит демон!
– Спасибо, – искренне сказал я. Мне показалось, что он оказывает мне неоценимую услугу: кожаные штаны и меховой жилет куда лучше приспособлены для долгого путешествия, чем наряды, которыми снабдил меня Таонкрахт – к тому же, я постирал только рубаху, которая была отличным дополнением к моему новому гардеробу, а все остальные вещи находились в плачевном состоянии.
– А таонкрахтово шмотье оставь здесь, – с фальшивым равнодушием предложил Мэсэн. – На кой оно тебе – в лесу‑то?
Я тут же понял, что меня склоняют к неравному обмену, и улыбнулся: мне захотелось его подразнить.
– Вещи, конечно, дорогие, – нерешительно протянул я, – а потом махнул рукой: дескать, была‑не была! – Ладно уж, мне тоже будет приятно знать, что ты ходишь по лесу в белом и сиреневом, назло этому пучеглазому эстету и его дурацким законам.
– Ну! Так я потому и хочу разжиться твоим нарядом! – жизнерадостно подхватил Мэсэн. Он так расчувствовался, что предложил: – Если хочешь, можешь даже сапоги забирать!
– Это те, в которых я ходил по болоту? – осторожно уточнил я. И вежливо отказался: – Спасибо, не надо. Мои ботинки не годятся для охоты на грэу, но ходить в них по твердой земле – одно удовольствие!
– Как знаешь!
Он так искренне обрадовался, услышав мой ответ, что мне захотелось отказаться от всего остального, и уйти от него голышом – чтобы этот невероятно хозяйственный парень был счастлив. Но бродить по чужому миру без штанов – это было свыше моих сил, так что я взял себя в руки.
Наконец мы сели в телегу и поехали – на сей раз не к болотам, а в обратную сторону – туда, откуда Мэсэсн привез меня к себе в гости.
– А как ты будешь искать Быструю Тропу? – с любопытством спросил я.
– А я не буду ее искать, – ухмыльнулся он. – Чего искать‑то, если я знаю, где она!
– Как это? – опешил я.
– А вот так! – отрезал он.
– Но ты говорил…
– Знаешь что, Ронхул? – Мэсэн уставился на меня с обезоруживающей улыбкой. – Я живу тут один – уже очень много лет. Порой привезу себе бабу, бывает. Но долго они не задерживаются. Я их сам прогоняю: как ночь проходит, так морду становится видно, а если она еще и лопотать начинает… А мужики ничем не лучше, только от них еще и удовольствия никакого, только пожрать норовят! Мне тут словом перекинуться не с кем: ты же сам видел, какой здесь бестолковый народ! Каждый знает полтора десятка слов и при этом едва понимает, что они значат… Хурмангара, что с них взять! Да еще и отупевшие от неправильного огня… Есть еще Сох, они ребятки толковые, даже слишком, но им запрещено заводить приятелей вне своей касты. А хозяева соседних замков с радостью покупают у меня дерьмоедов, но чтобы выпить в моей компании и язык почесать – ни‑ни! Я – не их поля ягода, сам понимаешь… Одним словом, я подумал, что не будет большой беды, если ты погостишь у меня несколько дней. Вот и наговорил тебе с три короба. Смешной ты, Ронхул – а еще демон! Сам шел по Быстрой тропе, и сам же у меня спрашивал, как ее найти…
Я подумал, что надо бы рассердиться. но сердиться на этого парня было совершенно невозможно! Его признание вызвало у меня не гнев, а искреннее сочувствие.
– Ну ты и хитер, – вздохнул я. – А я‑то хорош!
– Не злишься на меня? – обрадовался Мэсэн. – Вот и правильно!
– Я сам виноват, что дураком родился, – честно сказал я. – Слушай, а как так вышло, что я шел по Быстрой Тропе и ничего особенного не почувствовал? Никакой скорости, и вообще…
– А что такого особенного ты должен был почувствовать? – удивился он. – Пока идешь по Быстрой тропе, ничего не чувствуешь. Вот когда через несколько дней оказываешься там, куда по другой дороге до седых волос брести будешь, тогда и понимаешь, что к чему… Я по этой тропе за полдня во все окрестные замки успеваю заехать. Альганцы знали что делали, когда строились: все до единого вдоль Быстрой тропы осели! – он умолк и неожиданно спросил: – Может поедем обратно? Погостишь еще немного: какая разница! Нескольких дней тебе жалко, что ли? Ты же с этой Быстрой тропой целый год времени сэкономишь…
Я упрямо помотал головой.
– Мне действительно надо делать ноги, дружище. Я сегодня вскочил среди ночи с таким чувством, что рехнусь, если немедленно не отправлюсь в путь.
– С причудами ты, как все демоны! – снисходительно сказал он.
– А хочешь – пошли со мной! – великодушно предложил я. – Сам же говорил, что многого не видел – вот и посмотришь. Опять же, со мной веселее, чем с твоими драгоценными дерьмоедами – разве нет?
– Так‑то оно так, – растерянно протянул Мэсэн, – только как же я все брошу? У меня дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу… Что ж – пропадать всему? Да и зачем мне куда‑то ехать? Дел у меня никаких там нет, а на баловство время тратить жалко…
– Как знаешь, – вздохнул я. – Мое дело – предложить.
Мне стало грустно и немного смешно: Мэсэн был чертовски похож на людей, среди которых прошла большая часть моей жизни: когда к ним в дверь стучится единственный и неповторимый шанс начать все сначала, тут же непременно выясняется, что у них дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу и совершенно нет времени на всякое баловство…
Остаток пути мы молчали: все было сказано, даже немного больше, чем все. Я не очень‑то хотел оставаться в одиночестве, но твердо знал, что мне нужно уходить. Судя по всему, Мэсэн тоже не очень хотел оставаться в одиночестве, но он твердо знал, что никуда со мной не пойдет. Все было решено – о чем еще говорить? Наконец Мэсэн прикрикнул на своего свинозайца, тот послушно остановился и тут же принялся пережевывать круглые ярко‑красные листья ближайшего кустарника. Я спрыгнул на землю и вопросительно уставился на своего проводника.
– Да вот она, твоя тропа, – неохотно сказал он, указывая на узкую тропинку, едва различимую среди высокой травы, – не бойся, не обманываю. Если пойдешь налево, уже в полдень снова будешь пьянствовать в гостях у своего приятеля Таонкрахта… Да погоди ты, я сам знаю, что он тебе даром не нужен, – отмахнулся он от моих попыток возмутиться. – Ступай направо: сам не заметишь, как окажешься в Эльройн‑Макте, а там, глядишь, и до Вурундшундба твоих ненаглядных рукой подать… Погоди‑ка еще минутку!
Он долго рылся в куче хлама, который равномерно покрывал дно его телеги. Наконец извлек оттуда чудовищный нож топорной работы. Я узнал его: это был наш военный трофей, извлеченный из‑под лохмотьев раздавленной разбойницы. Мэсэн несколько секунд вертел его в руках, искренне любовался этой драгоценностью, потом решительно протянул его мне.
– На, держи, Ронхул. Нельзя бродить по этим лесам совсем без оружия, будь ты хоть тысячу раз демон!
У него был такой торжественный вид, словно он вручал мне величайшее сокровище всех времен и народов: какой‑нибудь заколдованный меч, или что там положено вручать великим героям в особо торжественных случаях… Мне не очень хотелось становиться владельцем этого некрасивого громоздкого предмета, да еще и отнятого у покойницы. Но я не мог обидеть Мэсэна: судя по всему, этот прижимистый дядя только что совершил жест неописуемого великодушия. К тому же он был прав: бродить по этим лесам без оружия было бы совершенно непростительной глупостью! Поэтому я постарался изобразить на своем лице максимальную степень благоговения, на которую только способны мои послушные лицевые мускулы, и принял подарок.
– Спасибо, дружище, – я сам удивился собственной искренности. – Прощай, – добавил я после томительной паузы, которая явно собиралась затянуться надолго.
– Прощай, если не шутишь, – эхом откликнулся Мэсэн. И тут же почти злорадно спросил: – Как же ты выкрутишься в дороге без дерьмоеда?
– Ничего, – легкомысленно отмахнулся я, – обойдусь как‑нибудь!
– В мешок, что ли складывать будешь? – сочувственно спросил он.
– Еще чего! – возмутился я.
– Да ты что, Ронхул! – обалдел он. – А если Хинфа за тобой прийдет?
– Ему же хуже! – гордо ответствовал я.
Мэсэн укоризненно покачал головой, но так и не предложил мне взять с собой одного из многочисленных дерьмоедов, добытых, между прочим, нашими совместными усилиями. Очевидно, его хозяйственная жилка взяла вверх: грех такое добро отдавать совершенно бесплатно первому попавшемуся демону! Впрочем, все к лучшему: меньше всего на свете мне хотелось путешествовать в сопровождении какого‑нибудь болотного грэу…
Я спрятал разбойничий нож за пояс кожаных штанов, не удержался от ехидной ухмылки в собственный адрес – вот к чему иногда приводят детские мечты стать Робин Гудом! – накинул на плечи сложенное вчетверо одеяло, доставшееся мне от Урга, развернулся и пошел по Быстрой тропе, в магическую силу которой до сих пор не очень‑то верил…

Глава 5
Альвианта Дюэльвайнмакт

Я довольно быстро смирился с обрушившимся на меня одиночеством. Если честно, оно оказалось скорее приятным, чем нет, как свежий ветер, которого поначалу опасаешься – вдруг продует! – а потом просто с удовольствием подставляешь ему разгоряченное лицо, больше не беспокоясь о последствиях. Впрочем, свежий ветер тоже имелся в моем распоряжении – сколько угодно свежего ветра, хоть ложками его жри! К счастью, мой рацион не ограничивался одним только ветром: общение с Мэсэном пошло мне на пользу. Теперь я знал, как искать во мху мелкую умалу – круглые желто‑оранжевые плоды, покрытые изысканными черными пятнышками. Эти шедевры ботанической каллиграфии в сыром виде походили на холодную жареную картошку, а в запеченном были сладкими и сытными, как сырный пирог. Я был в курсе, что утолять жажду лучше всего кислым соком бледно‑розовых плодов, в изобилии облепивших высокие раскидистые кусты с темной до черноты мелкой листвой, которые Мэсэн называл ху‑ху и задумчиво добавлял, что по‑правильному они называются как‑то иначе. Я уже мог безошибочно находить деревья, в дуплах которых хранился мед – по тонкому сладкому цветочному аромату, вполне доступному даже для моего обоняния. Я даже знал, как вести себя, если хозяин меда – огромный чернохвостый зверь юпла поймает меня с поличным: Мэсэн утверждал, что надо вежливо извиниться, и тогда юпла уйдет восвояси, не причинив тебе никакого вреда. Я был почти уверен, что смогу поймать жирного питупа – если мне здорово приспичит пожрать мяса. Впрочем я здорово сомневался, что стану охотиться: мясо же еще и готовить надо… Одним словом, я был совершенно уверен, что не пропаду в этом лесу, даже если так и не научусь лазать по деревьям, на верхушках которых таилась большая часть местных деликатесов. Эта уверенность настолько притупила мое чувство голода, что я воспользовался своими полезными знаниями только когда разноцветные солнышки уже одно за другим поползли к горизонту, да и то скорее из чувства долга перед собственным организмом.
Когда пришла ночь, я с удовольствием обнаружил, что темнота меня совершенно не пугает, скорее наоборот. Я вдруг почувствовал себя настоящим ночным существом – одним из желтоглазых хищников, которые, по словам Мэсэна, иногда встречались в лесах Альгана, но никогда не нападали на людей – поскольку всемогущие Урги запретили им это, еще в те времена, когда жили на поверхности земли, а потом просто забыли отменить запрет… Спать мне не хотелось, хотя я поднялся на ноги задолго до рассвета. Так что я шел, не останавливаясь, и не давая себе труда удивиться, что темнота каким‑то образом не мешает мне ориентироваться в пространстве. Я‑то действительно почти ничего не видел, но мои ноги каким‑то образом сами знали, как не свернуть с тропы – чего же еще!
Когда небо над верхушками деревьев начало становиться светлее – робко и нерешительно, словно оно потеряло часы и не было уверено в том, что утро действительно наступило – я внезапно понял, что зверски устал. Огляделся по сторонам в поисках подходящего укрытия. Ничего похожего на укрытие я так и не обнаружил, поэтому просто сделал шаг в сторону от дороги: там рос густой кустарник, который показался мне вполне приемлемым местом для отдыха. Я на четвереньках заполз в самую гущу ароматного месива тонких ветвей и мелких алых листьев, с удовольствием убедился, что мое тело не причиняет особого вреда растениям, а они, в свою очередь, не собираются колоть меня в бок какими‑нибудь острыми сучками, завернулся в одеяло Урга и тут же уснул – так быстро, словно мой сон был торопливым убийцей, а не тактичным, вкрадчивым, немного медлительным гостем, к ежедневным визитам которого я привык…
Спал я, судя по всему, недолго: когда я выполз из кустов, ни одно из солнышек еще не добралось до зенита. Но чувствовал я себя великолепно – настолько, что довольно спокойно отнесся к тому факту, что умывание мне пока не светит: никакими ручьями тут, к сожалению не пахло.
Ночью я не заметил, что рельеф местности разительно изменился. Я каким‑то образом умудрился забрести в горы и не запыхаться на подъеме – вот это, я понимаю, чудо! Горы, обступившие меня, были невысокими, их мягкие очертания слегка напоминали Карпаты – такие же округлые и лесистые. Тропа, по которой я шел, убегала куда‑то вверх. Я послушно пошел по ней, а уже через несколько минут заметил, что спускаюсь – этого не могло быть, тем не менее, именно так и обстояли дела. Короткие подъемы то и дело сменялись короткими спусками, и до меня наконец‑то начало доходить, что смутное бормотание моих немногочисленных информаторов насчет Быстрых троп – не пересказ каких‑нибудь местных легенд, а обыкновенная констатация факта. Что ж, дела мои обстояли неплохо: я действительно шел по Быстрой тропе, более того – через час после пробуждения я услышал журчание воды, нашел мелкий, но отчаянно веселый ручеек и с наслаждением умылся. А еще через час я встретил Альвианту.
Вообще‑то, до меня не сразу дошло, что я встретился с прекрасной дамой. Мне навстречу ехал всадник в ярко‑желтом плаще, под которым сверкала кольчуга из черного металла. На его поясе висели два меча – один здоровенный, как садовая лопата, другой – маленький и изящный, больше похожий на длинный кинжал, к седлу был приторочен арбалет. Животное под всадником не слишком походило на коня – я попросту не берусь описать это чудо природы, уродливое, грациозное и очаровательное одновременно. Длинные рыжие волосы всадника развевались на ветру, но его лицо было скрыто под маской, напоминающей легкомысленное карнавальное украшение – вот только материал не слишком годился для карнавальных украшений: маска была сделана из того же черного металла, что и кольчуга.
– А ты еще кто такой? – удивленно спросил всадник.. Его голос показался мне неправдоподобно громким и не позволял определить пол говорившего – позже я узнал, что металлическая маска срабатывала как своего рода рупор. – Никак наш новый Мэсэн? Что‑то я тебя раньше не видела… А старый‑то Мэсэн куда подевался? Съел ты его, что ли? Или вы поделили территорию?
Я был настолько уверен, что встретился с мужчиной, что не сразу обратил внимание на то, что мой новый знакомый сказал не видела вместо не видел.
– Никакой я не Мэсэн! – я почему‑то почувствовал себя обиженным.
– Да вот и я гляжу: не похож ты на Мэсэна! – почему‑то обрадовался всадник. – Но кто же ты такой, хотела бы я знать?! Одет как Мэсэн, а рубаха белая, как у знатного человека… А идешь пешком – как такое может быть? Какой ты странный!
Я ничего не ответил, поскольку наконец‑то расслышал окончание глагола – Он сказал о себе хотела, как это понимать? – и удивленно захлопал глазами – дескать, ну и дела!
Всадница тем временем сняла маску, небрежным движением спрятала ее под плащом и уставилась на меня с откровенным, но вполне доброжелательным любопытством, близоруко щурясь и оттопырив нижнюю губку – удивительное дело, но это ей даже шло. Я тоже пялился на нее во все глаза: до сих пор я видел всего двух местных представительниц прекрасного пола: щекастую жену Таонкрахта и тощую разбойницу, раздавленную кровожадным свинозайцем, и эти леди не вызвали у меня никакого энтузиазма. А эта вооруженная до зубов дама показалась мне очень молодой и симпатичной.
– Что, ты мне ничего не расскажешь? – разочарованно спросила она. – Жаль… Не так уж много интересного происходит в моих владениях! Я теперь всю жизнь буду вспоминать нашу встречу и изводить себя догадками. Тебе не стыдно?
Ее последняя фраза меня покорила: эта грозная амазонка не пыталась шантажировать меня своим арбалетом и вообще не выпендривалась, как положено по законам жанра, а наивно старалась меня пристыдить – можно подумать, что я был пятилетним ребенком, а она – моей няней, юной и старательной, но совсем не строгой.
– Мне стыдно, – с улыбкой сказал я. – Настолько стыдно, что я готов рассказать тебе обо всем на свете, в том числе и о себе, если тебе действительно интересно.
– Еще бы! – восхитилась она. – А как тебя зовут?
– Ронхул, – честно сообщил я. К этому моменту я уже сам начал верить, что это и есть мое имя. Макс был временно отправлен на склад пассивной памяти – до лучших времен, если они еще соизволят прийти, эти самые лучшие времена…
– Ого! – уважительно отозвалась она. – Незнакомое имя! Но красивое… А ты, часом, не один из альганцев? Я там у вас не со всеми знакома…
– Нет, никакой я не альганец, – я решительно помотал головой. А потом понял, что даже не знаю, с чего начать, и стоит ли вообще начинать, и честно сказал: – Знаешь, это такая долгая история…
– Так это же просто отлично! – обрадовалась она. – Обожаю долгие истории. – Потом она скорчила лукавую рожицу, как маленькая избалованная девчонка и весело сообщила: – Ты заехал на мою землю, и теперь должен уплатить за проезд. Вот и расплатишься – своей долгой‑долгой историей… Знаешь, кто я?
Я отрицательно помотал головой.
– Я – Альвианта Дюэльвайнмакт, – торжественно сообщила она. Очевидно, предполагалось, что я тут же упаду в обморок от восхищения, но я не упал – по той простой причине, что ее благозвучное имя было для меня ничем иным, как очередным непонятным набором фонем. Поэтому я просто вежливо кивнул. Она тут же смущенно заулыбалась и добавила: – Род Дюэльвайнмактов владеет этой землей – так уж получилось… Вообще‑то, меня тут все знают. А многие даже боятся – не то что бы я такая страшная, но о Дюэльвайнмактах ходят самые причудливые слухи. И знаешь, Ронхул, я рада, что тебя это не смущает. Значит я не ошиблась: ты необыкновенный человек!
– Да уж, – саркастически вздохнул я. – Такой необыкновенный, что самому тошно…
– Подожди‑ка, – неожиданно заволновалась она, – а что у тебя за накидка? Это же волшебная вещь! Откуда ты ее взял, Ронхул?
Я не сразу понял, что она имеет в виду. Наконец до меня дошло: Альвианта во все глаза пялилась на одеяло Урга, которое по‑прежнему укутывало мои плечи.
– Мне Урги дали, – гордо сообщил я. Я уже уяснил, что мое личное знакомство с Ургами – настоящий козырный туз: услышав слово Урги, местные жители тут же падают на спинку и дрыгают лапками.
– Я так и подумала! – обрадовалась она. – Честное слово, Ронхул, я так и подумала, что сейчас ты скажешь, что знаком с Ургами! Это было предчувствие, я знаю. И поэтому я тебе верю… А у тебя бывают предчувствия?
– Иногда, – неуверенно признался я.
– Тогда ты все понимаешь, – с улыбкой заключила Альвианта. – Удивительное дело: вот так едешь, едешь по хорошо знакомой дороге, и вдруг встречаешь человека, который все понимает… – И решительно заявила: – Знаешь что? Я приглашаю тебя в гости. В свой замок. Я редко зазываю к себе гостей, но у меня еще одно предчувствие, Ронхул. Мне кажется, ты окажешься хорошим гостем. Мы будем обедать вместе – целый вечер, неторопливо и обстоятельно, словно сегодня праздник. И ты расскажешь мне свою историю – прямо сейчас, ладно? А потом расскажешь про Ургов. Может быть, ты знаешь, как их найти? Я бы не испугалась… Так ты идешь со мной? Только не отказывайся, пожалуйста! – Она тут же спешилась, взяла под уздцы свое удивительное животное, исполняющее обязанности лошади, и великодушно сообщила: – Я пойду пешком, в знак уважения к тебе. Ты же – не мой слуга, чтобы бежать рядом, держась за седло…
Я хотел было честно сказать ей, что мне надо спешить: искать каких‑то загадочных людей Вурундшундба, которые могут отправить меня домой – Мэсэн называл их ведьмаками, и это внушало некоторые надежды… Я уже открыл было рот, чтобы вежливо отказаться от приглашения, но ее зеленоватые глаза, по‑детски распахнутые в ожидании каких‑то небывалых чудес, заставили меня заткнуться. Какого черта, – подумал я, – она – прелесть, и умница, это видно невооруженным глазом, и потом, у нее в замке наверняка есть ванна… И я смогу расспросить ее о дороге, и об этих самых Вурундшундба, будь они неладны, и вообще… – одним словом, я с удивлением понял, что мне ужасно хочется принять ее приглашение.
– А твой замок далеко от этой тропы? – осторожно поинтересовался я. – Потому что если он далеко, я не смогу…
– Ну что ты! – рассмеялась она. – Только идиот станет строить свой замок вдалеке от Быстрой тропы, а среди моих предков не было идиотов. Скорее уж наоборот… Знаешь, Ронхул, я горжусь своими предками! Трое из моих предков были Великими Ранданами, в том числе и мой отец, Эйфальд – а это уже серьезно… Дюэльвайнмакты пришли на эту землю намного раньше альганцев, в те времена, когда Урги еще жили на поверхности – представляешь, как давно это было? Но Дюэльвайнмакты всегда были хозяевами на своей территории. Они не склоняли голову даже перед Ургами: у них был особый договор, в котором говорилось, что Дюэльвайнмакты могут сами решать, как вести себя в собственном доме… У моего дяди Бикантномьена хранится этот древний пергамент – будешь смеяться, но иногда я всерьез подумываю, что мне следует убить своего родственника: документ должен быть моим… Но все это пустяки! Знаешь, я так рада, что встретила тебя: мне кажется, что я могу рассказать тебе все что угодно, и ты все поймешь…
Я изумленно покачал головой: не потому, что меня удивили ее откровения касательно планируемого убийства дяди – просто я только сейчас заметил, что уже иду вслед за этой говорливой леди, удаляясь от тропы, с которой так боялся сворачивать.
– А ты потом покажешь мне, как вернуться на эту дорогу? – нерешительно спросил я.
– Даю слово! – легко согласилась Альвианта. И тут же снова затараторила: – Думаешь, это пустяки – дать слово? Считается, что слово любого из Дюэльвайнмактов дорого стоит! И вообще, у нас, в Эльройн‑Макте, очень серьезно относятся к вопросам чести. Вот альганцы способны нарушить любую клятву. Меня, правда, они никогда не обманывали, но мне просто повезло: альганец может обмануть даже Ванда, так все говорят… А ты умеешь обманывать, Ронхул?
– Думаю, что умею, – честно признался я. – Невелика наука!
– Только меня не обманывай, пожалуйста, – доверчиво попросила она. – Так не хочется все время гадать: правду ты сказал, или нет… Было бы здорово, если бы я могла просто получать удовольствие от беседы.
– Ладно, – улыбнулся я. Ее просьба показалась мне трогательной и наивной, и я неожиданно заявил самым что ни на есть торжественным тоном: – Обещаю говорить тебе только правду! – вот уж сам от себя не ожидал такого скаутского пафоса…
– Все, договорились! – обрадовалась Альвианта. – А теперь рассказывай, Ронхул: откуда ты взялся?
– Хороший вопрос, – вздохнул я. – Я именно взялся, лучше и не скажешь… Ты знаешь Таонкрахта?
– Пучеглазого альганского Рандана, что ли? – она наморщила лоб. – Знаю, конечно – кто же его не знает?! Единственный трезвенник среди этих непутевых альганцев!
– Трезвенник?! – возмущенно взвыл я. – Ничего себе! Да он не просыхает, этот трезвенник! От кувшина не отрывается.
– Да? – с сомнением протянула Альвианта. – Ну, может быть. Все меняется, конечно… А в свое время Таонкрахт получил должность Великого Рандана в шестой раз подряд, только потому что был единственным альганцем, твердо стоявшим на ногах после приема у молодого Ванда – по крайней мере, так все говорят…
– А что еще о нем говорят? – с улыбкой спросил я. Мне действительно стало интересно: обожаю собирать сплетни про знакомых!
– Много всего, как обо всех важных людях… Но мне кажется, он не очень хороший человек… Вообще‑то, он очень могущественный, это точно! Говорят, именно Таонкрахт привел сюда всех остальных альганцев – из таких далеких мест, что сказать страшно! И еще говорят, у него жена из уллов, – она неожиданно звонко расхохоталась. – Я ее никогда не видела, но должно быть они – забавная пара, хотела бы я посмотреть, что творится у них в спальне, и есть ли у нее хвост…– она внезапно осеклась и смущенно спросила: – А что, он твой друг?
– Нет, – усмехнулся я. – Скорее уж наоборот…
– Я рада за тебя, – совершенно серьезно сообщила Альвианта. – А теперь расскажи мне свою историю. Я пока не понимаю: почему ты вспомнил Таонкрахта?
– Ладно, слушай, – вздохнул я.
И я рассказал ей свою историю, не слишком подробно – так, в общих чертах – и не слишком правдиво: какие бы там обещания я не давал, но мне показалось, что лучше придерживаться слегка подкорректированной версии. Дескать, я – демон, которого призвал Таонкрахт, а он, дурак, что‑то напутал в заклинаниях, поэтому теперь я не могу вернуться домой без посторонней помощи… Мне ужасно не хотелось признаваться, что я – самый обыкновенный человек, случайно попавший сюда из какого‑то другого мира, беспомощный и бестолковый. Иногда говорить правду – все равно, что бегать голышом среди малознакомых, прилично одетых людей, а я никогда не был эксгибиционистом…
Альвианта скушала эту сказку не поперхнувшись: она охотно верила каждому моему слову. Не думаю, что она была так уж наивна, просто мой рассказ идеально вписывался в ее картину мира: очевидно, колдуна, вызывающего демонов, здесь можно было встретить чуть ли не в любом соседском замке, да и сами демоны время от времени охотно вступали в контакт с местным населением – почему бы и нет!
– Так ты – Маггот! Йох! Унлах! – восхищенно резюмировала она, когда я умолк. И с удовольствием повторила: – Ронхул Маггот. Хорошо звучит! – Она произносила слово демон так, словно оно было моей фамилией, а не названием вида – если можно так выразиться. Точно так же называл меня Таонкрахт – в те времена, когда у меня еще не было имени, которое можно сообщать посторонним. Хвала Ургам, теперь оно у меня имелось.
Я так увлекся своими монологом, что не заметил, как мы приблизились к толстой крепостной стене из темного камня. За стеной горделиво высился замок – его массивные очертания произвели на меня гнетущее впечатление, которое, впрочем, тут же рассеялось от веселого щебета хозяйки этого мрачного сооружения.
– Мы приехали, Ронхул! – сообщила она. – Как тебе нравится жилище моих предков? Это – Хапс Дюэльвайн Гаммо, самый древний из наших семейных замков, и он достался мне: я была единственной дочерью своего отца. Мне повезло, что он не успел наплодить других детей: тогда мне наверняка пришлось бы повоевать со своими братишками и сестренками, а это так хлопотно… – Альвианта неожиданно робко улыбнулась и смущенно объяснила: – Мы, Дюэльвайнмакты, никогда не уступаем своих прав добровольно, даже друг другу! Иначе что было бы с нашим добрым именем, о котором надо заботиться, несмотря ни на что…
– Святое дело, – авторитетно подтвердил я. – Как же без доброго имени!
– Я рада, что ты и это понимаешь, – проникновенно сказала она. Потом отцепила от пояса огромный меч и начала с силой колотить по воротам.
– Отпирайте, дурни – истошно завопила она, – я вернулась! Отпирайте, мать вашу!
Я изумленно покачал головой. У барышни были неплохие задатки: при усердных тренировках из нее мог бы получиться отличный пьяный сапожник… Она оглянулась на меня, увидела мою растерянную рожу и искренне огорчилась.
– Что‑то не так, Ронхул? Тебе не нравится, когда кричат? Но если я не буду кричать, эти дурни, мои слуги, не поймут, что им следует поторопиться…
– Все в порядке, – я очень старался быть вежливым, – мне нравится, когда кричат. Так что ори сколько влезет, если надо. Просто я удивился: у тебя такой сильный голос!
– О, это еще что! – гордо сообщила Альвианта. – Знал бы ты, как я пою, когда много выпью! Стены дрожат!
– Не сомневаюсь, – тактично согласился я.
– И правильно делаешь, – кокетливо улыбнулась она. И снова принялась колотить в ворота, сопровождая эти физические упражнения холодящими кровь воплями.
Ворота наконец открылись с таким надрывным скрипом, что я чуть не прослезился. На нас уставилось несколько взъерошенных субъектов. Они сонно ухмылялись, толкая друг друга в бока и пялились на меня с неподдельным любопытством.
– Чего скалитесь? – грозно спросила Альвианта. – Вот проиграю вас в кости заезжему альганцу, сразу узнаете, что такое настоящее веселье!
Слуги тут же стали смертельно серьезными, на их чумазых физиономиях появилось выражение неподдельного испуга.
– Боятся альганцев? – весело спросил я.
– Да кого они только не боятся! – небрежно отмахнулась она. Потом широко улыбнулась и доверительно сообщила: – Впрочем, для нашей дворни нет ничего страшнее альганцев: у них же там в каждом дворе цакка стоит! А у нас, в Эльройн‑Макте, это считается дурным тоном.
– Я столько раз слышал это слово, но так и не понял – что это такое? – Оживился я.
– Что – цакка? Да ничего особенного, такая специальная кормушка для домашней птицы и заодно колодка для непокорных слуг. Эти болваны, хурмангара, почти не чувствуют боли, так что лупить их можно от рассвета до заката – они и не почешутся. А вот когда питуп клюет их в зад, их пронимает.
– Понял! – обрадовался я. – Так я ее видел! В замке Таонкрахта я спал в комнате, под окном которой как раз стояла эта дрянь. И каждое утро на рассвете меня будили вопли очередного бедняги.
– С чем тебя и поздравляю, – расхохоталась она. – Не очень‑то вежливо с его стороны – поселить гостя в такой комнате. Ну да что с него взять – альганец, он и есть альганец!.. Ладно, Ронхул, что это мы все о ерунде говорим? Пошли в дом. Не знаю, как ты, а я есть хочу.
У меня не было никаких возражений против такой программы действий, и я мужественно нырнул вслед за ней в темноту замковых коридоров. Зал, куда привела меня Альвианта, был гораздо больше таонкрахтовского – просто стадион какой‑то! – но гораздо скромнее. Эти древние стены явно нуждались в косметическом ремонте. Древний пол и древний потолок – тем более. Впрочем, среди этих исторических достопримечательностей обнаружился небольшой оазис – в дальнем углу зала был постелен неземной красоты ковер, окруженный напольными вазами, в которых стояли живые цветы вперемешку с искусственными – некоторые из них показались мне настоящими шедеврами ювелирного мастерства, а другие были похожи на неумелые детские самоделки. В центре ковра стоял небольшой изящный столик, у столика приютились уютные кресла – не такие помпезные, как в гостиной Таонкрахта, зато куда более удобные, в чем я немедленно убедился, разместив в одном из них собственную задницу. Альвианта села напротив и испытующе заглянула мне в глаза. Она молчала целую минуту, потом заговорила хрипловатым взволнованным шепотом – таким голосом женщины обычно говорят о любви. Впрочем, ее вопрос действительно имел самое непосредственное отношение к любви:
– Ты любишь солено‑квашеную умалу, Ронхул? По‑улльски, с салом?
Я не выдержал и рассмеялся – от неожиданности.
– Не знаю, – сквозь смех выговорил я. – Никогда ее не пробовал.
– Сейчас попробуешь, – таким же волнующе воркующим голосом пообещала она. И тут же пронзительно завопила: – Мама, сколько можно возиться?! Мы уже полчаса сидим за пустым столом! Мне перед гостем неловко!
– Так уж и полчаса! Вот выдумщица… – в дальней стене зала бесшумно отворилась маленькая дверца, и оттуда вынырнула самая настоящая классическая старая ведьма: спутанные седые кудри, заостренный профиль хищной птицы, темный балахон, ветхий, но украшенный изумительной вышивкой. Вот только глаза у старухи были совсем не ведьмовские: тусклые усталые глаза пожилой женщины – печальное зрелище… Она принесла довольно объемистый бочонок, с явным усилием поставила свою ношу в центре стола, окинула меня равнодушным, но заведомо неодобрительным взглядом и обреченно спросила: – Чего еще подать‑то?
– И ты еще спрашиваешь! – Возмутилась Альвианта. – А блюдо? А вилки? Я же не одна за столом, чтобы руками есть! А кубки? А хомайское вино? Только не говори, что все выпито: вчера вечером я сама спускалась в погреб: там стояло еще несколько кувшинов, из тех, что в прошлом году привозили бунабские купцы… И где хлеб, фрукты и сладости? Ты же видела, что у нас гость!
– Вот уж воистину великое событие! – пробурчала старуха, выходя из комнаты.
– Ну вот что с ней делать?! – Альвианта комично приподняла брови. – Не убивать же, в самом деле… Все‑таки мама!
– Это была твоя мама? – удивленно уточнил я.
– Ну да, – затараторила Альвианта, – в свое время отец выгнал ее из замка, поскольку она довольно неумело пыталась его отравить: у нее был роман с кем‑то из моих дядюшек, или с обоими сразу, и они, ясное дело, ее уговорили. А после смерти отца, когда я усмирила своих родичей: придурковатого дядю Эфольда и этого хитрющего склочника, дядю Бикантномьена, и всем стало ясно, что я – хозяйка в своем доме и на доброй половине земель области Макт, и об этом было торжественно объявлено на совете всех руи Эльройн‑Макта, она пришла ко мне и попросилась обратно. Я ее пустила, и мы договорились: я даю ей кров и еду, а она прислуживает мне за обедом, шьет мне одежду, точит мой меч и рассказывает новости, когда мне становится скучно – все лучше, чем постоянно видеть перед собой рожи этих болванов, слуг…
– А ты не боишься, что она и тебя попытается отравить? – усмехнулся я. – От некоторых вредных привычек очень трудно избавиться!
– Знаешь, я об этом тоже думала, – серьезно согласилась она, – и пришла к выводу, что ей это невыгодно. Что она будет без меня делать? Кому она нужна? Если замок достанется кому‑то из моих дядюшек, ее тут же выгонят прочь: они до сих пор злятся на нее за эту неудачу с отцом, и за то, что она ему во всем призналась, а еще больше – за то, что она меня родила, я полагаю… Нет, мама – вполне ничего, но иногда ей начинает мерещиться, что она все еще юная и прекрасная хозяйка Хапс Дюэльвайн Гаммо, и ей тут все позволено… Вот так мы и живем, Ронхул Маггот! – неожиданно добавила она с такой изумительной иронией, словно рассказывала мне не о собственной жизни, а о каких‑нибудь забавных болванах – героях новой кинокомедии, или просто о соседях…
– А что это за руи, о совете которых ты говорила? – с вялым любопытством спросил я. Не могу сказать, что мне было по‑настоящему интересно, скорее это просто сработал условный рефлекс: спрашивать о значении любого непонятного слова.
– Ой, а ты и этого не знаешь? О чем же с тобой говорил Таонкрахт, если он не рассказал тебе самого главного? – искренне удивилась Альвианта. – Руи – это самые знатные люди в земле Нао, высшая каста. Я, например, из руи. Только руи может быть Вандом – и только после того, как его изберут прочие члены касты. И Великих Ранданов выбирают из руи…
– А Ванда именно выбирают? – Удивленно переспросил я. Вообще‑то, к этому моменту я уже решил, что Ванд – это что‑то вроде короля. А со слов Альвианты выходило, что Ванд – местный аналог президента.
– Ну да, выбирают, – кивнула она. – Но только руи, и только одного из своих. Это очень красивый ритуал, Ронхул, и мне жаль, что ты – не руи, и никогда не сможешь принять участие в этом обряде: чужим не разрешается при нем присутствовать, даже демонам… А есть еще хиурра, вторые по важности после руи: из них выбирают Эстєров. А третьи по значимости – шархи. Эти по большей части совсем голодранцы, но все‑таки какая‑никакая, а знать: из них выбирают Пронтов, к тому же, если бы не шархи, Ванд быстро остался бы без войска: с одними избалованными младшими сыновьями, э‑руи‑хагами и эхиурхагами, не очень‑то повоюешь… Тебе еще интересно?
– Сам не знаю, – честно сказал я. – Мне все интересно – все понемножку…
– И ничего не интересно по‑настоящему, да? – понимающе спросила она. – Знаешь, мне тоже! Всю жизнь ощущаю какое‑то странное равнодушие, немного похожее на холод в сердце: как будто все, что со мной происходит – не на самом деле. Как будто я просто сплю, и все равно прийдется просыпаться – поэтому не стоит слишком интересоваться подробностями сна… У тебя тоже так?
Я неуверенно кивнул. Альвианта не переставала меня удивлять: какая‑то гремучая смесь неправдоподобной, почти дикарской наивности и пронзительно ясного разума. Только что она с сокрушительной прямотой сформулировала мою основную проблему: мне всю жизнь не очень‑то удавалось поверить, будто все, что со мной происходит действительно имеет какое‑то значение – кроме, разве что, редких случаев, связанных в основном с физической болью, смертельной опасностью, и прочими неприятностями в таком роде…
Пожилая отравительница, тем временем, вернулась с ужасающих размеров подносом и принялась проворно расставлять на столе многочисленные блюда и кувшины. Потом она в очередной раз смерила меня подозрительным взглядом и неторопливо удалилась, демонстративно волоча за собой пустой поднос. Очевидно, мы должны были понять, какой он тяжелый, и посочувствовать несчастной старухе. Альвианта проворно вскрыла бочонок, небрежно отшвырнула крышку куда‑то в дальний угол зала с восторженным воплем: Йох! Унлах! – и проворно наполнила одну из пустых глубоких мисок аппетитно пахнущей смесью из каких‑то мелких кусочков, не поддающихся идентификации.
– Попробуй, Ронхул. Это солено‑квашенная умала по‑улльски, – торжественно сказала она. – Здесь, в земле Нао, никто так не готовит умалу. Можешь считать, что тебе повезло!
– Договорились: буду считать, что мне повезло! – миролюбиво согласился я.
Смесь оказалась чертовски вкусной, но, пожалуй, чересчур сытной. Я быстро понял, что буду ковыряться в своей миске до наступления ночи. Такая перспектива меня совершенно устраивала: кресло было удобным, мои ноги сладко ныли от усталости и пока не горели желанием снова накручивать занудные километры по лесной дороге, а прекрасная хозяйка дома казалась мне старинной подружкой – чем‑то вроде бывшей одноклассницы. Довольно странно, если учесть, что она была обитательницей совсем чужого мира, в котором я провел чуть больше двух недель, и пока даже не начал понимать, как он устроен… Впрочем, одно разительное различие между нами все‑таки существовало: пока я мучился над своей тарелкой, это хрупкое существо навернуло свою порцию с пугающей скоростью, удовлетворенно вздохнуло и потянулось за добавкой. Мне‑то всегда казалось, что такие изящные барышни питаются чем‑то вроде цветочного нектара, да и то в катастрофически малых дозах…
– Хочешь выпить, Ронхул? – промычала она с полным ртом. Я вспомнил чудовищную попойку с Таонкрахтом, внутренне содрогнулся и помотал головой.
– Дело хозяйское, – согласилась она, – не люблю уговаривать. Скажу только, что ты много теряешь. Хомайские вина – это нечто! Грех не попробовать, если предлагают…
– Ну, разве что, попробовать, – нерешительно кивнул я.
– А я о чем говорю?! Напиваться здесь, хвала Ургам, никто не собирается! В моем замке другие традиции, – гордо провозгласила Альвианта.
Что бы она там не говорила о традициях, у нее оказались странные представления о том, сколько вина требуется человеку, чтобы его попробовать: в кубке, который она для меня наполнила, вполне можно было искупать новорожденного младенца. Я не стал дискутировать по этому поводу, а осторожно пригубил ароматную ярко‑голубую жидкость. Это было вкусно и не слишком крепко, но я дал себе слово, что буду осторожен и ограничусь несколькими глотками за весь вечер: в глубине моей души жила жутковатая уверенность, что еще одного похмелья я просто не переживу!
– А ты можешь рассказать мне еще что‑нибудь, Ронхул? – внезапно спросила Альвианта. Она все еще жевала, но уж не с таким яростным энтузиазмом. – Как ты попал в Альган, и как потом добрел до моих земель, я уже знаю. Но мне интересно: а что было с тобой прежде? Когда еще у меня будет случай узнать, как живут демоны…
Я обреченно вздохнул: мне не очень хотелось в очередной раз проходить курс воспоминаний о прежней жизни, возможно закончившейся раз и навсегда, но за гостеприимство следует платить. Поэтому я открыл рот и прочитал ей первую часть своего ностальгического доклада, слегка адаптированного, чтобы полностью соответствовать версии о моей демонической природе. Ее глаза горели от восторга, она то и дело перебивала меня вопросами и сопровождала мой рассказ восхищенными комментариями – кажется, еще никогда в жизни у меня не было слушателя благодарнее.
– Да ты совсем ничего не ешь! – внезапно воскликнула она. – Мне, конечно, не хочется, чтобы ты умолкал, но голодный гость – позор для моего дома… Так что обрати свой взор к тарелке, а я могу развлечь тебя своими речами. О чем ты хотел бы услышать?
– О могущественных людях, которые называются Вурундшундба, – честно сказал я. – Урги посоветовали мне найти этих загадочных ребят, и мне хотелось бы узнать о них хоть что‑то…
– Чтоб тебе с горы три дня катиться! – несчастным голосом сказала Альвианта. – Я так хочу выполнить твою просьбу, Ронхул! Но я сама ничего не знаю про этих людей. Я вообще впервые в жизни слышу это слово: ву‑шу‑ру‑шу – как там дальше?.. Знаешь, у меня ведь не было времени получить хорошее образование. Отец учил меня только боевым искусствам – и правильно делал, как потом оказалось! А после его смерти я несколько лет занималась исключительно сражениями со своими родственниками. И только теперь у меня появилось время чему‑то учиться. Я начала читать книги из отцовских сундуков и даже вызвала к себе в замок трех книжников из касты Аа. Они приедут сюда на днях. Ты можешь их дождаться, Ронхул! Думаю, книжники смогут ответить на все твои вопросы – в противном случае непонятно, зачем они вообще нужны… А пока они едут сюда, ты можешь оставаться моим гостем. Думаю, у тебя в запасе найдется еще немало чудесных историй для меня – правда ведь? Ну что, ты остаешься? Решено?
– Давай сначала доживем до завтра, а там видно будет, – неопределенно пообещал я. Вообще‑то я твердо решил больше нигде не задерживаться: мне с лихвой хватило анабиоза, в который я внезапно впал, загостившись у Мэсэна. Но мне ужасно не хотелось портить настроение своей гостеприимной хозяйке прямо сейчас. Во‑первых, Альвианта была замечательной женщиной… во‑вторых – она была вооруженной до зубов замечательной женщиной, и забывать об этом мне не следовало ни при каких обстоятельствах – я и не забывал…
– Может быть, тебе еще что‑нибудь интересно, Ронхул? – робко спросила она. – А то мне неловко: обещала развлечь тебя занимательными речами, а сама тут же в кусты…
– Да не переживай ты так, – улыбнулся я. – Черт с ними, с этими ведьмаками Вурундшундба! Расскажи мне о земле Нао. А то я до сих пор так толком и не понял, куда меня занесло.
– Вот тут тебе повезло! – обрадовалась Альвианта. – В одной из книг моего отца как раз очень подробно об этом написано, и я все запомнила: слово в слово! Ешь и слушай, Ронхул. Вся Земля Нао вместе со всеми народами, там обитающими, делится на области чистые и смешанные, что определяется обычаями населения, манерой одеваться, манерой носить имя, манерой выговора и манерой думать. В Земле Нао располагаются три земли: Шантамонт, Альган и Эльройн‑Макт. Землю Нао омывает большое море Укан Мури. Через Укан Мури лежит путь в страну Уллов, в этом море находятся Хомайские острова. Оно соприкасается с берегами Шантамонта, в него несут свои воды реки, что рождаются в заливе Шан… – она на мгновение остановилась, сделала глоток вина, набрала побольше воздуха в легкие, закатила глаза к потолку и снова затараторила, как школьница на экзамене: – Шантамонт раскинулся по обоим берегам залива Шан и дальше, вглубь Земли Нао. И все берега этого великого залива принадлежат Шантамонту, за исключением той части, где расположен Средний Пастпт. По левому берегу залива Шан расположена область Нод. Одеваются и говорят там по‑особенному…
– А как именно? – равнодушно осведомился я.
– Ой, я сама точно не знаю, – простодушно призналась Альвианта. – Я еще никогда не была в Ноде. Но говорят, они там присвистывают, как птицы, а слуги знатных людей носят высокие колпаки… В книге сказано: по‑особенному – значит, по‑особенному! – Она снова закатила глаза и продолжила прерванный монолог: – В область Нод входят следующие ру: Хуул‑Нод, Ду, Шантак, Нодарда, Хафтарт, Тьо‑Шан‑Нод, Шан и Аст‑Нодлаух. Все это есть чистая область Нод. А ру Сомини и Ноудау расположены в дальнем углу земли, у самого моря, и живет там по большей части странный народ… А ру Клохд и Азта входят в смешанную область вместе с той частью Пастпта, которая принадлежит Шантамонту, и включает в себя ру Верхний Пастпт, Пастпт Нод‑Но и Пастпт‑Шантамонт. Тут проходит граница Шантамонта по левому берегу залива Шан. По правому берегу залива Шан расположен старый Шантамонт короля Шагма. В него входят ру Хау, Кобхау, Тантагаон, Тэтьокт, Глон, Лу, Шангшу, Хамтамонт, Киандиамаонт, Хамтамонт‑Аоль, Шатэкт, Тэкт. Все это – чистая область. Это – сердце Шантамонта. Одеваются и говорят тут по‑особенному, – Альвианта обратила ко мне умоляющий взор, в котором читалось: только не спрашивай, как – не сбивай меня пожалуйста! – но тут же что‑то вспомнила и заулыбалась: – Они так смешно шепелявят, Ронхул, я же сама слышала! А вот как одеваются – не помню…
– Ну и черт с ними, – улыбнулся я. – Сам увижу.
– Да как же ты сам увидишь, если идешь в другую сторону! – окончательно расстроилась она.
– Тогда тем более черт с ними, – легкомысленно отмахнулся я. – Может быть, в таком случае, ты расскажешь мне что‑нибудь более актуальное?
– Какое? – удивилась она.
– Актуальное, – повторил я. – Что‑то о тех местах, через которые мне прийдется идти.
– Извини, Ронхул, но я уверена, что все следует излагать по порядку, – строго сказала Альвианта. – Поэтому, будь добр, дослушай до конца. Кроме всех вышеперечисленных в Шантамонте есть такие ру: Аальмунлоийслаух, Хаонтан, Татур, Хаг‑Лаг‑Дриаф и Этр. И больше нет никаких ру в Шантамонте.
– Так мило с их стороны! – ехидно сказал я. Если честно, я уже откровенно издевался над рассказчицей: еще никогда в жизни мне не доводилось получать такое изобилие совершенно бесполезной информации за один присест. Но Альвианта и бровью не повела.
– Область Пастпт расположена между областью Нод, заливом Шан и рекой Дууй, которая протекает через озеро Гаул, а потом – через озеро Дууй, откуда вытекает уже под именем Дууй‑Вуо и впадает в залив Шан. В области Пастпт есть одиннадцать ру, три из которых расположены на территории Шантамонта, а остальные – в Альгане. Таким образом через Пастпт проходит граница между Шантамонтом и Альганом. Тот Пастпт, который есть Пастпт настоящий, включает в себя ру: Грэнг Пастпт, Нижний Пастпт Гагд, Нижний Пастпт, Средне‑нижний Пастпт, Дууй‑Пастпт, Дууй‑Пастпт Нижний. Это все чистая область. Говорят и одеваются там по‑своему: любят синие одежды и произносят слова медленно, словно во сне… А за Пастптом лежит область Эрбеп. Там живут и одеваются по‑своему, – она хихикнула и пояснила: – так, что порой невозможно отличить знатного человека от его слуги!.. В Эрбеп входят ру Унг, Криимар, Хеагалинг, Даву, Глудхлог, Ак’маду и Хагаолиангалинг – кстати, именно там и стоит замок твоего дружка Таонкрахта, это его личные владения… А есть еще ру Албул – место дикое, и там живут люди странные и лицом суровые, и пьют они воду из речки Палдон…
– Во дают! – сонно ухмыльнулся я. – Это каким же надо быть идиотом, чтобы пить воду из речки Палдон!
Но Альвианта не сдавалась. Она продолжала бомбардировать меня информацией.
– Между областями Пастпт, Эрбеп, Шантамонтом и Кеер Шантамонтом расположена область Оийс. Туда входят ру Оийс Эсгєиоль, Ормантор, Рю, Ниобанд, Кейр, Эсгєль, Замбьйо. Это – чистая область. Ру Альмун расположен на слиянии больших рек и дорог. И поэтому не совсем ясно, какой народ там живет, и о чем думает… А в область Кейр Шантамонт входят ру Эсхэмт, Тунэкаль, Ахтанд, Хэмт – оттуда родом наш нынешний Ванд, Олданм Хэмтольфанд – Хлао‑Хаэмт, Парз Мидуаль, Хлаохалло и Грун‑Даваар. Все это – чистая область, а есть еще ру Тунэ‑Хатуас, Айвуанхас, Анвун, Влог и Гаханад, и нет больше никаких ру в Альгане…
К этому момент я уже был близок к обмороку: некоторые монологи просто невозможно слушать, оставаясь в сознании, но я понятия не имел, каким образом заткнуть говорливый ротик Альвианты – мне оставалось только ждать и надеяться, что ее научный доклад когда‑нибудь закончится.
– В том месте, где Земля Нао соприкасается с дикими землями, находится Эльройн‑Макт, – она лучезарно улыбнулась, отдавая дань собственному патриотизму, и продолжила: – Область Этр лежит между Верхним Шантамонтом, Кейр Шантамонтом и областью Эльрунг. Таким образом, через Этр проходит граница между Эльройн‑мактом, Шантамонтом и Альганом. В область Этр входят четыре ру, самый большой из которых – Этр – находится на территории Шантамонта. Ру Этрфам и Этрмакт представляют собой смешанную область, а ру Этрильонт – это чистая область, там говорят и одеваются по‑своему… Знаешь, Ронхул, там вся дворня ходит а таких забавных круглых шапочках, украшенных цветами – очень мило! – а говорят они быстро‑быстро, так что и не разберешь ничего.
– Быстрее, чем ты? – с искренним удивлением спросил я откуда‑то из темных глубин беспамятства, в которое уже начал погружаться, чтобы спастись от ее трескотни.
– Куда уж мне! – совершенно серьезно сказала она. И продолжила: сбить ее с толку было совершенно невозможно! – В область Эльрунг входят ру Эльсааройн, Эльройн, Хакко‑Мактао и Макт, – Альвианта гордо похлопала ладошкой по своему столу, чтобы подчеркнуть свои законные права на земли Макта. – А между областями Этр и Эльрунг располагается область Ас. В нее входят три ру: Кмасс, Кабасс и Саасд. Здесь кончается Земля Нао, – неожиданно закончила она.
Ее милое лицо стало печальным, словно она только что поняла, что живет в довольно маленьком государстве, и ей стало обидно. Зато я чуть не погиб от облегчения: я ужасно боялся, что в этом чертовом Эльройн‑Макте окажется еще несколько дюжин всяких дурацких ру, и мне придется выслушать название каждого.
– Слушай, а как ты все это запомнила? – с искренним любопытством спросил я. – Ты же шпарила как по‑писаному!
– Ничего удивительного: я читала эту книгу при свете Правильного огня, – улыбнулась Альвианта. – Боюсь, у меня не слишком великие способности ко всяким книжным премудростям, но возле Правильного огня любой знатный человек запомнил бы что угодно, и даже некоторых слуг можно обучить путным вещам, если подолгу держать их рядом с хорошим огнем. Именно так мы с отцом обучали своих хотов, и теперь в моем замке есть замечательное войско! Эти болваны отлично обращаются с оружием и с первого раза слушаются приказов – а ведь все они бестолковые хурмангара…
– Кстати, я уже много раз слышал это слово, но так и не понял, что оно означает, – нерешительно сказал я. Больше всего на свете я боялся, что Альвианта снова обрушит на меня обстоятельную лекцию, минут на сорок, из которой я ничего не пойму. Но к моему величайшему облегчению, она ответила коротко и вполне внятно.
– Хурмангара – это такая разновидность живых существ, Ронхул. Особенно невыносимы люди хурмангара, поскольку от растений не требуется особого ума, а звери по большей части молчат… Из твоих речей я поняла, что там, где обитают демоны, нет хурмангара. Ничего удивительного: зачем они вам нужны?! Они глупы и невосприимчивы от природы, и с этим ничего не поделаешь: остается только использовать их как слуг, да и то не всех, а самых смекалистых.
– Если это и есть самые смекалистые, то каковы же остальные? – искренне ужаснулся я.
– Остальные живут на болотах, – невесело усмехнулась она, – их ловят Мэсэны, приучают есть дерьмо и продают тем, кому недосуг шляться по болотам… Правда, в диких землях живут и другие хурмангара – говорят, они тоже глупы, но хитры и воинственны, и с ними лучше не встречаться. Впрочем, я их никогда не видела и книг, в которых они описаны, пока не читала… Слушай, да ты ничего не ешь и не пьешь! Я‑то думала, что демоны едят и пьют больше, чем люди.
– Выходит, что меньше, – смущенно улыбнулся я, – ты уж извини. Все очень вкусно, но я уже сыт – так, что из‑за стола не поднимусь.
– Не поднимешься? – искренне огорчилась она. – А разве так бывает? Ой, как плохо! Знаешь, а я думала, что мы сейчас отправимся в спальню…
Я тут же очнулся от сладкой полудремы, навеянной сытостью и монотонными перечнями незнакомых слов, и растерянно заморгал. Интересно, я ослышался, или как? – лихорадочно соображал я. Альвианта тем временем, робко предложила:
– Знаешь, Ронхул, я могу позвать слуг, чтобы они отнесли тебя в спальню на руках – если ты действительно не можешь подняться.
– Да нет, на самом деле я вполне могу подняться без посторонней помощи, – заверил ее я, – это просто такой способ говорить… Это не значит, что я тебя обманываю, просто немного преувеличиваю, чтобы ты поняла, насколько я наелся: своего рода комплимент твоему гостеприимству… – я окончательно смутился и умолк.
– Ой, какая я глупая, – обрадовалась она, – сама могла бы догадаться! Тогда поднимайся, пойдем.
– Куда? – тупо спросил я.
– Как это – куда? В спальню, конечно! – с энтузиазмом воскликнула Альвианта. Потом вдруг нахмурилась и осторожно сказала: – Слушай, Ронхул, ты ведь выглядишь, как мужчина. Но может быть, у вас, демонов, все как‑то иначе устроено? Ты когда‑нибудь пробовал спать с женщинами?
– Пробовал, – я не выдержал и рассмеялся: до сих пор мои отношения с девушками не раз складывались довольно причудливо, но до таких идиотских диалогов дело еще никогда не доходило.
– И у тебя получалось? – деловым тоном лечащего врача спросила она.
– Можешь себе представить, еще как получалось! – сквозь смех выговорил я.
– Ну вот и славно, – обрадовалась она. Немного подумала и решительно добавила: – Неужели ты полагал, что я упущу такой случай, Ронхул Маггот? В мой замок не каждый день забредают демоны…
Она чуть ли не силой извлекла меня из кресла и поволокла за собой. Мы довольно долго скитались по полутемным коридорам, потом поднимались наверх по узкой каменной лестнице. Всю дорогу я пытался убедить себя, что мне чертовски повезло: эта замечательная леди сама прыгнула мне на шею, мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы попасть в ее постель – о такой первобытной простоте отношений можно только мечтать… Но меня немного пугали некоторые замашки моей прекрасной дамы: ее волчий аппетит за обедом, настойчивая последовательность, с которой она отбарабанила всю эту чушь про области и ру, и нечеловеческий напор, с которым она сейчас тащила меня в свою спальню. Как бы в живых остаться! – подумал я – и даже не улыбнулся этой дурацкой мысли.
Наверное, у меня было то еще выражение лица, когда мы наконец‑то переступили порог спальни. По крайней мере, Альвианта внимательно посмотрела на меня и вдруг стала печальной и растерянной, в ее лице появилось что‑то детское, и мне тут же совершенно искренне захотелось ее обнять. Именно это я и сделал – и тут же поцарапал руку о металлический завиток ее кольчуги. Чертыхнулся, разомкнул свои нежные объятия и поспешно засунул в рот травмированную конечность. Альвианта не поняла, что происходит, и окончательно расстроилась.
– И это все? – растерянно осведомилась она. – У вас, демонов, так принято?
– Нет, – промычал я, – не совсем так…
– Я тебе не нравлюсь, Ронхул? – тихо спросила она. – Но ведь считается, что я очень красивая – разве нет? А там, где ты жил, меня сочли бы уродиной?
– Ни в коем случае! Все демоны были бы у твоих ног! Так что ты мне очень нравишься, – искренне сказал я. – Что мне не очень нравится – это твоя кольчуга. Я об нее только что порезался.
– Вот я дура! – неожиданно расхохоталась она. – Кто же идет в спальню в кольчуге?! Совсем про нее забыла… Ты сильно поранился? Может быть, тебе нужен знахарь?
Я помотал головой.
– Чуть‑чуть. Это ерунда, забудь. Только знахаря нам здесь сейчас не хватало! Просто сними свою кольчугу, ладно?
– Сейчас, подожди. Дай твою руку, я посмотрю: вдруг все‑таки нужен знахарь, – упрямо сказала она. Вцепилась в мою поцарапанную лапу, некоторое время рассматривала ее с неподдельным интересом, потом поднесла ко рту и осторожно слизала выступившую кровь.
– Не сердись, Ронхул. Я просто не могла упустить такой шанс. Твоя кровь непременно должна обладать какими‑нибудь магическими свойствами, – объяснила она. – Сейчас я ничего особенного не чувствую, но вдруг потом окажется, что я стала бессмертной? Или хотя бы раны будут заживать мгновенно, или аппетит улучшится, или еще что‑нибудь случится… Так ты не сердишься?
– Да ничего, пей на здоровье, хоть всю, – растерянно сказал я, с ужасом думая: Что же это будет, люди добрые, если ее аппетит, не приведи господи, действительно еще немного улучшится?! Она же и так наворачивала, как бесноватая!
– Ну зачем же всю! Хватит и капли, – рассудительно отказалась Альвианта.
Потом она начала избавляться от кольчуги. Она проделывала эту сложную процедуру с неподражаемым изяществом: борьба с каждой пряжкой превращалась в упоительную пантомиму. Я уселся на устланный коврами пол и откровенно любовался этим зрелищем. Наконец в углу спальни образовался склад металлолома, а Альвианта подошла ко мне, деловито расстегивая драгоценные пуговицы на полупрозрачной ярко‑желтой рубахе. Она оказалась совсем тоненькой – теперь я окончательно перестал понимать, как ей удавалось справляться с тяжеленным мечом, и самое главное: куда уместилась гора продуктов, уничтоженная ею за обедом?
– Так лучше, чем в кольчуге, Ронхул? – Озабоченно спросила она.
– Гораздо лучше, – зачарованно согласился я.
– Тогда обними меня снова, – просто предложила она, – теперь уж точно не поцарапаешься…
Жив я все‑таки остался, хотя большая часть моих опасений оправдалась: эта хрупкая женщина оказалась настоящим стихийным бедствием – впрочем, я был готов дать подписку, что согласен терпеть это бедствие снова и снова, и принимаю на себя всю ответственность за возможные последствия… На рассвете мне все‑таки удалось заснуть. Сквозь сон я слышал стук в дверь, встревоженное бормотание старухи, из которого я разобрал только слово Пронт – она то и дело его повторяла. Я почувствовал, что из‑под моего бока исчезло теплое уютное тело: судя по всему, Альвианте пришлось вставать, чтобы заниматься какими‑то неотложными делами. К счастью, меня никто не порывался вытащить из‑под одеяла: хорошо быть гостем! Впрочем, разбудить меня сейчас не смог бы даже обрушившийся потолок – после минувшей ночи мне вообще больше не были страшны такие мелочи, как обрушивающиеся потолки, так что я проспал чуть ли не до самого вечера.
Когда я проснулся, Альвианта сидела рядом. Слава богу, она была не в кольчуге, а в длинном узком платье, сшитом из тонких полосок черной и желтой ткани. Оно ей не слишком шло, если честно. Мне ужасно хотелось завернуть ее во что‑нибудь зеленое, или фиолетовое, но у меня под рукой не было ничего подходящего… Она разглядывала меня с самой мечтательной улыбкой.
– Ты такой странный, Ронхул, – тут же затараторила она, – ешь и пьешь мало, зато спишь много. Ты кормишься снами, да? Все демоны кормятся снами?
– Можно сказать и так, – удивленно согласился я. Мне так понравилась эта ее формулировка, что сразу же захотелось считать ее истиной в последней инстанции.
– Видишь, я сразу угадала! – гордо сказала она. И тут же нерешительно спросила: – Ты прямо сейчас уйдешь? Или сначала поешь? Или погостишь до завтра? Или дождешься этих умников из касты Аа – помнишь, я тебе вчера о них говорила? Вообще‑то мне бы очень хотелось, чтобы ты погостил у меня еще немного… Нет, я понимаю, что ты все равно уйдешь, но будет грустно, если это случится так сразу…
– Я останусь, – мягко сказал я. – До завтра. А завтра все‑таки уйду, потому что если я не уйду завтра, я захочу остаться надолго. А мне нельзя оставаться надолго – нигде, даже у тебя.
– Я знаю, – тихо ответила она. – Конечно ты не можешь оставаться надолго. Ты же демон. Что тебе делать рядом с людьми… Но может быть, ты все‑таки подождешь моих книжников? Они наверняка смогут рассказать тебе про этих людей, которых ты ищешь, и еще много интересного. Я ведь очень мало тебе рассказала.
Более чем достаточно, – ехидно подумал я, вспомнив ее вчерашний поток сознания – все эти Пастпты, Грэнг‑Пастспты, Дуул‑Пастспты, и прочую географическую хрень. Но вслух я сказал совсем другое.
– Зачем мне твои книжники, Альвианта? Лучше я просто отправлюсь в путь, найду этих загадочных Вурундшундба и посмотрю на них собственными глазами.
– Тоже верно, – задумчиво согласилась она. – Ладно, Ронхул Маггот, завтра – так завтра. Хорошо, что не сегодня – вот что я тебе скажу… Значит, грустить будем тоже завтра, а сегодня будем радоваться – и надеяться, что этот день никогда не закончится… Знаешь, иногда мне кажется, что любое мгновение может продолжаться вечно – просто мы не знаем нужного заклинания, чтобы его остановить. Может быть Урги его знают, как ты думаешь?
– Вряд ли, – честно сказал я.
– Жаль, если так, – вздохнула Альвианта. И тут же заулыбалась: – Все это пустяки, Ронхул! Сейчас я буду тебя кормить! Одевайся, пойдем вниз.
– Это обязательно? – с улыбкой спросил я. Признаться, я с некоторым удивлением обнаружил, что готов снова пережить все ужасы минувшей ночи. Но моя прекрасная дама оказалась неумолима: у нее были свои представления о порядке вещей: она была совершенно уверена, что сначала следует есть, а уже потом заниматься любовью. Кажется, ее было легче убить, чем переубедить – и это при том, что у меня не было ни единого шанса победить в битве эту грозную барышню!
– Ладно, кормить, так кормить, – обреченно вздохнул я. – А ванна у тебя есть?
– Ванна? – непонимающе переспросила Альвианта. – Что ты имеешь в виду?
– Ладно, неважно… Можно мне как‑нибудь помыться?
– О, конечно! – заулыбалась она. – Для этого у меня есть особая бочка, я сама в ней часто моюсь. Не люблю, когда тело подолгу пахнет потом. Мама говорит, что я сумасшедшая, и что запах пота нравится мужчинам, но какое мне дело до ее болтовни, и до глупых мужчин, которым нравится всякая дрянь! А если завтра выяснится, что им нравится совокупляться с грэу на болоте – что ж мне все бросить и перемазаться дерьмом с ног до головы?.. Пойдем!
После чуть ли не получасового блуждания по коридорам она привела меня в маленькую комнату, в центре которой стояла здоровенная, в человеческий рост, деревянная бочка. Мне пришлось залезать в нее, воспользовавшись специальной приставной лесенкой. Вода в бочке оказалась теплой, от нее исходил слабый сладковатый запах, похожий на аромат лесного меда.
– Здорово! – одобрительно сказал я.
– Еще бы! – согласилась Альвианта.
– Слушай, а что творилось утром? – спросил я.
– Утром? Ой, а что же у нас было утром? – она наморщила лоб, потом махнула рукой и рассмеялась: – А, так тебя тоже разбудили вопли моей мамы? Она перепугалась до полусмерти, и меня напугала, а это к нам Пронт приехал – всего‑то!
– Пронт? Это который с ложкой? – вспомнил я.
– Ну да, – кивнула она.
– А зачем он приезжал? В гости?
– Ну уж нет! Пронт просто так в гости даже к своим братьям не ездит! Пронт всегда приезжает проверять, все ли в порядке. А потом докладывает Ванду. Пронтов никто не любит, но с ними все носятся: так дешевле обойдется! Если Пронту что‑то не понравится, он может стукнуть хозяина замка ложкой по лбу, развернуться и уехать. Это значит – он честно предупредил, что будет жаловаться Ванду на плохой прием. А Ванд может и Эстєра с лопатой прислать – если встанет не с той ноги, да еще и в похмелье…
– Ну и дела! – прыснул я. – Слушай, а может его проще убить, чем кормить – этого ябедника?
– Проще‑то проще, – мечтательно вздохнула Альвианта. – Иногда так руки чешутся! Но с Вандом ссориться – нет дураков. Вот несколько лет назад сумасшедшие альганцы, братья Пэногальфы из Пастпта, не выдержали и прирезали‑таки наглого Пронта Ибаэнта Норбандофта…
– Как, ты сказала, его звали? – фыркнул я.
– Ибаэнт Норбандофт, – повторила она, к моему величайшему удовольствию. – А что?
– Ничего, милая, извини. Продолжай, пожалуйста.
– Так вот, после того, как этот гад сожрал все, что хранилось в их вечно пустующих кладовых, и все равно стукнул ложкой по лбу младшего из братьев, немого Эрберсельфа, Пэногальфы его прирезали столовыми ножами, которые как раз были под рукой… Наверное, это было здорово! Но потом Ванд разгневался и прислал к ним Рандана Таонкрахта, а тот горазд своей метлой помахать. В общем, братья Пэногальфы позабыли все на свете: и как их зовут, и кто они такие, так что теперь бедняги бродят по двору собственного замка вместе со своими слабоумными слугами и даже не могут решиться залезть за вином в хозяйский погреб – представляешь? Ванд и рад бы их простить, но тут уже ничего не поделаешь: метла Рандана – страшная штука! Так что мне пока не очень‑то хочется убивать Пронта: наш‑то Великий Рандан Бааглибат Эльрайнмакт уже давно без дела изнывает…
– Надеюсь, тебя‑то он хоть не стукнул, сволочь такая? – сочувственно поинтересовался я.
– С какой это стати? – обиделась Альвианта. – Я его все время кормлю как на убой. А тут мне еще так с тобой повезло: ты вчера мало съел, так что у меня полбочки солено‑квашеной умалы по‑улльски осталось, я ему ее и скормила: все равно бочка открыта, не пропадать же добру… Одним словом, Пронт уехал довольный.
– Это радует, – отчаянно зевнул я. И предпринял первую попытку покинуть ванну. Признаюсь честно: она оказалась неудачной. Из бочки я все‑таки вылез, но только после доброй дюжины попыток и продолжительного нецензурного монолога на своем родном языке, поскольку кунхє показался мне недостаточно выразительным – или мне просто не хватало теоретической подготовки… Альвианта наблюдала за мной со спокойным любопытством. Кажется, она решила, что это я так развлекаюсь.
Потом она отвела меня в тот же самый зал, где мы сидели вчера, и кормила – так усердно и обстоятельно, словно я был еще одним местным ревизором, очередным Пронтом, свалившимся на ее бедную голову. Пожилая отравительница деловито сновала с подносами и все пыталась завести со мной светскую беседу о ценах на дерьмоедов: очевидно, она как следует рассмотрела мой костюм и теперь была уверена, что ее непутевая дочка завела роман с молодым Мэсэном. Я вежливо пожимал плечами в ответ на все ее вопросы, мысленно посылая на ее седую голову самые заковыристые проклятия. Наконец Альвианта решила, что присутствие мамы нарушает лирическую обстановку, и неласково предложила ей очистить помещение. Та удалилась, шаркая ногами и бормоча себе под нос какие‑то смутные проклятия.
– Теперь точно отравит! – ехидно предсказал я.
– Ты думаешь? – серьезно переспросила Альвианта. – Ну, если ты так уверен, тогда может быть мне следует сделать это первой?
– Да нет, – великодушно сказал я, – можешь не спешить. Это я пошутил.
– Ты извини, что я не поняла, – простодушно улыбнулась она, – у нас никто так не шутит. Здесь вообще редко шутят. Ну, бывает, слуги друг другу штанины узлом завязывают, или дерьмоеду в горшок острого соуса нальют – так то слуги… А вот мой отец однажды поймал своего придурковатого братца, моего дядю Эфольда, напоил как следует, переодел в женское платье и подложил в постель к его же собственному бубэру, а тот тоже был пьян, как всегда… Потом дяде Эфольду пришлось отрубить голову бедняге бубэру, который, по большому счету, ни в чем не провинился, а просто хорошо сделал свою работу – чтобы хоть как‑то прикрыть свой срам! – и его дворня чуть ли не год жила без бубэра, так что половина баб убежала в лес к разбойникам: ходили слухи, что атаман одной из шаек – беглый бубэр, и ему тоскливо без привычной работы…
Я чуть не подавился, услышав сие великое откровение. Растерянно ухмыльнулся и отчаянно закашлялся.
– Правда же, смешно? – обрадовалась Альвианта. – Мой отец был веселым человеком, совсем как ты!
– Спасибо, – вежливо сказал я. Честно говоря, мне было трудно убедить себя, что мне сделали комплимент, но так оно и было…
Остаток дня прошел довольно бездарно: Альвианта изо всех сил старалась продемонстрировать мне, что мой завтрашний отъезд ни капельки не портит ее настроение. В итоге она напилась до бессознательного состояния – правда, песен так и не пела, а с обезоруживающей искренностью разревелась у меня на груди. Может быть, ты погостишь еще два‑три дня? – сквозь слезы спрашивала она, а я, как последний идиот, твердил : нет, – и ужасно хотел дать себе по морде за такое фантастическое свинство. Вот так мы и развлекались – не могу сказать, что мне понравилось… В конечном итоге, мне самому пришлось волоком транспортировать ее в спальню – хорошо хоть, что она была в состоянии показывать дорогу! Альвианта нашла неплохой способ отомстить мне за мое упрямство: уснула прежде, чем ее голова коснулась подушки, а я сидел рядом, гладил ее рыжие волосы и печально размышлял о том, что завтра переступлю порог ее замка, и меня подхватит холодный ветер – возможно, тот самый загадочный правильный ветер, о котором говорили курносые великаны Урги. Этот ветер будет подталкивать меня в спину, и заставит мои ноги передвигаться быстрее и быстрее, и унесет отсюда навсегда – оно и к лучшему, конечно… Другой ветер – это Овєтганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая., – неожиданно вспомнил я загадочную фразу из своего давнишнего, и уже благополучно позабытого сна. И подумал, что надо бы расспросить Альвианту: вдруг она знает, что это за Хугайда – чем черт не шутит!
Она проснулась часа через четыре – небо за разноцветными стеклами оконных витражей, все еще оставалось темным, так что до утра было далеко.
– Ты гость, а не слуга, Ронхул Маггот, – несчастным голосом сказала она, – но может быть, ты подашь мне кувшин с водой? Я не хочу показаться невежливой, но, с другой стороны, не будить же маму – только ее здесь не хватало!
– Нет проблем, – улыбнулся я. Принес ей воду и сочувственно спросил: – Хреново, да?
– Хреново, – просто согласилась она. – Мало того, что мне стыдно за свое поведение, так еще и голова болит…
– А почему тебе стыдно? – удивился я.
– Я пыталась развеселиться, а вместо этого напилась как гурэпло… или даже хуже: как альганец! – объяснила она. – Хотела развлекать тебя беседой, а вместо этого ревела, как простолюдинка… Если бы ты был обыкновенным человеком, я бы просто убила тебя, и дело с концом! Впрочем, если бы ты был человеком, я бы вряд ли стала плакать… А теперь мне приходится смотреть тебе в глаза и испытывать стыд.
Я содрогнулся, когда понял, что она не преувеличивает: убить мужчину, из‑за которого пришлось поплакать безусловно – оптимальное решение проблемы, если обиженная леди не только молода и красива, но и вооружена до зубов… Впрочем, я не слишком долго беспокоился о себе: я почему‑то был совершенно уверен, что она даже не попытается: кто же в здравом уме попрет с мечом на демона?
– Ты напрасно стыдишься, – мягко сказал я, – пока ты спала, я тоже плакал. Теперь тебе легче?
– Это не может быть правдой, – Альвианта смотрела на меня широко открытыми глазами, кажется, у нее даже похмелье прошло от удивления.
– Может! – твердо сказал я. Разумеется, я врал, но так вдохновенно, что сам себе верил.
– Но у тебя сухие глаза и щеки, – она не поленилась проверить.
– Так времени много прошло, – невозмутимо объяснил я. – Знаешь, сколько ты дрыхла?
– Долго, да? – обрадовалась Альвианта. – А ты ждал, пока я проснусь, вместо того, чтобы разбудить? Вот здорово! Так тебе и надо, Ронхул Маггот! Ладно уж, иди сюда – что с тобой делать!
На рассвете я понял, что не смогу отправиться в путь прямо сейчас – при всем желании мне не удастся доковылять даже до порога спальни. Так что я разрешил себе закрыть глаза и расслабиться – к великой радости Альвианты, которая ожидала рассвета, как смертного приговора.
– Спи, – сказала она, – уйдешь вечером, если тебе так уж припекло!
– Не хочу я никуда уходить, – сонно пробормотал я.
– Вот и не уходи! – обрадовалась она.
– А меня никто не спрашивает, чего я хочу, и чего не хочу, – вздохнул я. – Я ничего не решаю.
– А кто решает‑то? – удивилась она.
– Не знаю. Просто ветер дует в спину…
– Какой ветер? – переполошилась Альвианта. – О чем ты говоришь, Ронхул?
– Не знаю, – снова признался я. – Может быть, Хугайда… Тебе знакомо это слово?
– Все, больше ничего не говори! – она зажала мне рот маленькой, но жесткой ладошкой. На ее лице был неподдельный благоговейный ужас. – Есть слова, которые нельзя произносить вслух, Ронхул! – строго сказала она.
– Почему? – удивился я, отдирая ее лапку от своих губ: все это основательно меня заинтриговало. – Не бойся, я больше не буду произносить это слово. Оно мне приснилось после того, как я удрал от Таонкрахта, а Урги не позволили мне задержаться у них подольше…
– Тебе снятся такие сны! – завистливо протянула она. – Впрочем, тебе проще: ты же демон… Вот оно как бывает!
– Может быть, ты расскажешь мне, что означает это таинственное слово, которое ты не позволяешь мне произносить вслух? А, кстати, почему? Что, оно действует как заклинание?
– Конечно, – невозмутимо подтвердила Альвианта. – А почему ты спрашиваешь, Ронхул Маггот? Ты же и без меня все знаешь: это имя ветра… незримого и неосязаемого – до поры до времени. Он вращает колесо каждой человеческой судьбы и вообще управляет всем миром, хотя почти никто не ощущает его дуновение на своем лице… Но неужели ты думаешь, будто я могу знать, что это такое? Я же говорила тебе, что прочитала совсем мало книг… хотя, я не думаю, что есть книги, из которых можно узнать о таких вещах…
– Всякие бывают книги, – пробормотал я, проваливаясь в сон.
Когда я проснулся, все три солнышка заглядывали в окно спальни, моя одежда лежала на ковре, аккуратно сложенная – я сам точно не мог этого сделать! – под стопкой одежды обнаружилось драгоценное одеяло, подарок Урга. Альвианты нигде не было.
Хорошее дело! Как же я отсюда выберусь? – растерянно подумал я. Оделся, вышел в коридор, сразу же обнаружил лестницу, ведущую вниз и спустился на первый этаж замка. Там я, разумеется, сразу же заблудился. Я дошел до того, что попытался расспросить слуг. Они застенчиво ухмылялись и молча пятились куда‑то в полумрак – в точности, как таонкрахтова дворня. Проплутав с четверть часа, я неожиданно оказался перед дверью, которая вела во двор. Я обрадовался так, словно выбрался из знаменитого Лабиринта, вышел на свежий воздух и тут же зажмурился от яркого солнечного света. А потом осторожно открыл глаза и увидел Альвианту. Она шла мне навстречу, с ослепительной улыбкой и высоко поднятой головой, в кольчуге и плаще, и я сразу понял, что никаких душераздирающих прощальных сцен больше не будет.
– Я как раз оделась, чтобы проводить тебя до Тропы, – сухо сказала она. – Я же обещала… И еще я велела маме собрать тебе еду в дорогу – а то хорош ты будешь: демон, шныряющий по кустам в поисках спелых ягод! И не бойся, мама не стала класть туда яд – я уже проверила: дала по кусочку от каждого блюда своим слугам, и они по‑прежнему живы и здоровы – я даже слегка разочарована. Впрочем, все это пустяки, Ронхул. Ты готов идти? Пошли!
По дороге мы молчали: я все пытался придумать какую‑нибудь фразу, которая могла бы исправить положение. Разумеется, моя затея была заранее обречена на провал: слова – это всего лишь слова, и обычно они ничего не меняют, вообще ничегошеньки…
– Слушай, а может быть ты просто отправишься вместе со мной? – эта фраза вырвалась почти помимо моей воли, я и сам не ожидал, что сделаю ей такое дурацкое предложение. Я не нуждался в спутниках – даже в одной‑единственной спутнице, мужественной, очаровательной, темпераментной и забавной, как нескладный пушистый щенок. И потом, я заранее был уверен, что никуда она со мной не пойдет: если уж Мэсэн, которому, на мой взгляд, терять было практически нечего – кроме десятка дерьмоедов в сарае! – наотрез отказался от занятий пешим туризмом на скоростной трассе…
Надо отдать должное Альвианте: прежде, чем отказаться, она молчала секунд десять – взвешивала все за и против, я полагаю.
– Спасибо, Ронхул, – наконец сказала она. – Мне показалось, что ты говорил очень искренне, и мне будет приятно вспоминать о твоем предложении, когда я стану седой беззубой старухой – вот, дескать, когда была я молода и прекрасна, приходил в наши края демон, увидел меня и остался так доволен увиденным, что позвал меня за собой… Но я не могу пойти с тобой. Мне очень хочется, можешь мне поверить, но это совершенно невозможно!
– Почему? – печально спросил я. – Впрочем, я и сам догадываюсь: сейчас ты скажешь мне, что не можешь бросить свой замок, отвоеванный в честной борьбе у родственников, своих идиотов‑слуг и даже свою мамочку ты не можешь бросить, потому что она без тебя пропадет…
– Именно так и есть, – спокойно согласилась Альвианта, – все это – мое достояние, и я не могу его бросить ради неизвестно чего. На тебя нельзя положиться: ты как‑нибудь, да разыщешь, что тебе нужно, а потом исчезнешь – ты же говорил мне, что больше всего на свете хочешь исчезнуть! – и я все равно останусь одна, только не за оградой собственного замка, а где‑нибудь в диких землях… а потом, когда мне удастся вернуться домой – если еще удастся! – я наверняка обнаружу, что в Хапс Дюэльвайн Гаммо хозяйничает мой хитрющий дядя Бикантномьен, и мои хоты давным‑давно приведены им к присяге, а мама побирается на большой дороге, или квасит умалу для лесных разбойников… И все это только ради того, чтобы провести еще несколько дней с тобой? Извини, Ронхул Маггот, ты хорош, но не настолько!
– Разумеется, я не настолько хорош, – согласился я. – Никаких возражений!
Я хотел было сказать Альвианте, что бросать ее драгоценное все следует не ради меня, а как раз ради неизвестно чего, потому что неизвестность – это такая специальная, единственная и неповторимая штука, во имя которой человек вполне может отказаться от чего угодно, в том числе и от фамильного замка, по которому бродят толпы сбрендивших слуг – если он настолько удачлив, что ему однажды выпадет такой шанс… Но я вовремя прикусил язык: кто я такой, чтобы лезть к этой милой женщине со своей дурацкой философией: во‑первых, ей и без того невесело, а во‑вторых, она уже все для себя решила!
– Я рада, что ты понимаешь, – улыбнулась она, – я сразу подумала, что ты можешь понять абсолютно все, как только взглянула на тебя, Ронхул Маггот! Я буду помнить тебя очень долго – может быть всегда… Знаешь, теперь я даже рада, что ты так быстро уходишь – по крайней мере, между нами не случилось ничего плохого: мы не поссорились, и не наскучили друг другу, и мне не довелось проснуться от твоего храпа и почувствовать раздражение, и ты не принялся тискать моих служанок по темным углам, и не клянчил, чтобы я отдала тебе поносить свои лучшие доспехи, и не пытался порезать мясо моим мечом, и не плясал голым в спальне моей мамы… Одним словом, в моих воспоминаниях о тебе не будет ни одного темного пятнышка, и это прекрасно!
Хороший же у нее опыт совместной жизни с мужчинами! – сочувственно подумал я. – Судя по всему, все ее предыдущие кавалеры были настоящими душками! Да уж, повезло барышне, нечего сказать!
– Знаешь что? – вдруг оживилась Альвианта. – Я только что подумала: ты же демон, ты все можешь! Ты ведь можешь присниться человеку, если захочешь? Уверена, что это так! Ты снись мне иногда, ладно?
– Ладно, – легкомысленно пообещал я. Эта ложь далась мне очень легко, потому что в глубине души я был совершенно уверен, что мое обещание выполнится как‑то само собой: люди часто видят во сне именно то, что им хочется увидеть.
– Вот она, твоя тропа, – наконец сказала Альвианта. – Здесь мы с тобой встретились, Ронхул. Здесь и расстанемся. – Она сунула мне небольшую кожаную сумку. – Здесь только еда и никакого яда: яд нынче дорог! – Она рассмеялась, довольная собственной незамысловатой шуткой.
– Спасибо, – растерянно сказал я, вешая сумку на плечо. Что‑то я обрастаю барахлом! – недовольно подумал я. – Никуда от него не денешься!
– Прощай, Ронхул Маггот, – с неуместным пафосом провозгласила она, и я в очередной раз удивился мощи ее голосовых связок.
– Прощай, – я все еще медлил, поскольку внезапно обнаружил, что не так уж готов повернуться к ней спиной и уйти. Но мне пришлось это сделать: неосязаемый ветер настойчиво дул мне в спину. Я был почти уверен, что его имя – Хугайда, и мне чертовски хотелось снова и снова повторять его вслух…

Глава 6
Мараха Вурундшундба

Через несколько часов мне начало казаться, что Альвианта мне приснилась. Более старые воспоминания – о Мэсэне, умной говорящей птице по имени Бурухи, Ургах и моем сердечном друге Таонкрахте – представлялись мне более‑менее правдоподобными, но и они куда больше походили на невероятно живой, яркий сон – один из тех снов, пробудившись от которых, мы не узнаем себя в зеркале и мучительно пытаемся сообразить, что происходит. А потом я вообще перестал копошиться в воспоминаниях – шел себе и шел, просто пустил все на самотек, предварительно велев своему телу переставлять ноги: левая, правая, левая, правая… Несколько раз я видел немного громоздкие, но удивительно величественные силуэты замков в стороне от дороги, но их обитатели больше не попадались мне навстречу – оно и к лучшему! Даже ночью мне не захотелось останавливаться, а на рассвете вместо обычного приступа сонливости я почувствовал удивительный прилив бодрости – мои ноги сочли его почти неуместным: они‑то, бедняги, все пытались убедить меня остановиться.
Только после полудня я наконец понял, что готов выполнить их просьбу: неподалеку от дороги я увидел замечательное дерево, очень толстое и раскидистое. На его узловатых ветвях, не слишком высоко от земли я обнаружил огромное гнездо, больше похожее на стог сена – в точности как воронье, только ворона, свившая это гнездо, должна быть размером со страуса! Оно сразу показалось мне самой замечательной из спален – вообще‑то довольно странно, если учесть, что я еще никогда не спал в птичьих гнездах и вообще всегда немного побаивался высоты… Тем не менее, у меня в голове что‑то щелкнуло, дескать – вот оно! – я молниеносно вскарабкался в гнездо, свернулся там калачиком, набросил на плечи свое драгоценное одеяло и сразу уснул. Могу присягнуть, что еще никогда в жизни я не спал так сладко!
Пробуждение было более чем странным: мне на лицо что‑то упало. Это самое что‑то было легким, мокрым и мягким. Я заорал с перепугу и чуть не вывалился из гнезда. Наконец, я кое‑как пришел в себя, понял, что ничего страшного не происходит, и попытался разобраться, что же все‑таки случилось. Оказалось, что мне на лицо – можно сказать, прямо в рот – свалился переспевший плод. Я запоздало рассмеялся, слизывая с губ его сладкий сок: вот это, я понимаю, дары природы! Я с удовольствием доел перепугавший меня плод и огляделся. Было уже темно, на небе красовались сразу две луны: одна полная и тоненький полумесяц.
– Высиживать яйца мы с тобой, пожалуй, не будем, так что вперед, дорогуша! – весело сказал я себе. – Ишь ты, расселся!
Я выбрался из гнезда и отправился в путь – у меня почему‑то было такое приподнятое настроение, что я шел вприпрыжку. Наверное, я уже тогда чувствовал, что мое странствие по Быстрой Тропе близится к завершению.
Минут через десять я увидел целую рощу раскидистых деревьев, на которых громоздились гигантские вороньи гнезда – в точности как то, в котором я ночевал. Но эти гнездышки не пустовали: при свете полной луны я сразу заметил, что из них свешиваются человеческие ноги, обутые в сандалии на толстенной платформе.
– Во люди живут! – растерянно сказал я сам себе. Потом решил, что было бы неплохо потолковать с обитателями гнезд: они вполне могли подсказать мне дорогу к загадочным Вурундшундба, а возможно – и поделиться со мной более подробной информацией. Поэтому я залез на ближайшее дерево и нерешительно подергал ногу, торчащую из гнезда. Что меня поразило – нога была совершенно гладкой, ни единого волоска на алебастрово‑белой коже, при этом размер ступни наводил на мысль, что ее счастливым обладателем было существо мужского пола.
Спящий и не думал просыпаться. Я подождал несколько секунд и снова потряс ногу – на сей раз более решительно. Безрезультатно! А может он умер, а в этих местах принято хоронить мертвых именно таким образом, и я просто забрел на кладбище? – мелькнула у меня в голове паническая мысль. Словно специально для того, чтобы меня успокоить, спящий тихонько всхрапнул и снова умолк. Я взобрался повыше и заглянул в его лицо. Мое предположение касательно его пола окончательно подтвердилось: по крайней мере, круглое лицо украшала коротко подстриженная, но густая борода. Усов, впрочем, не было вовсе – из‑за этого обитатель гнезда имел очень интеллигентный и старомодный вид. Я решительно потряс его за плечи, но парень и не думал просыпаться. Несколько минут я убил на то, чтобы окончательно убедиться, что полумерами тут не обойдешься. А потом заставил себя временно позабыть о своих хороших манерах и принялся откровенно издеваться над несчастным незнакомцем. Теперь я тряс его, как грушу, орал ему в самое ухо подъем! – одним словом, проделал над ним весь комплекс упражнений, созданных специально для того, чтобы вырывать ни в чем не повинных людей из сладких объятий предутренних грез. Но обитатель гнезда одержал надо мной сокрушительную победу: он так и не проснулся. Мне не удалось ничего от него добиться – кроме еще нескольких тихих всхрапываний, больше похожих на вздохи.
– Ну тебя к черту! – растерянно сказал я, утирая пот с лица. – Вопросов больше не имею! – Я спрыгнул на землю, озадаченно покачал головой и отправился восвояси: я уже понял, что мне здесь ничего не светит. На полдороге к тропе я обернулся и не удержался от ехидного высказывания: – Спокойной ночи, голубчики! – Если честно, я почему‑то чувствовал себя обиженным…
Теперь мой путь лежал через такой густой лес, что я не сразу заметил наступление утра: самое торопливое из солнышек уже давным‑давно вскарабкалось на небо, а в лесу еще царили глухие синеватые сумерки. Наконец все‑таки рассвело, я огляделся и в очередной раз удивился: по всему выходило, что я ушел не просто далеко, а очень далеко от замка Альвианты. Здесь все было иное: и ландшафт, снова показавшийся мне равнинным, и деревья стали высокими и раскидистыми, и густая трава, мокрая от росы, теперь была похожа не то на лохматый мох, не то на какие‑то коротко стриженные морские водоросли. Переменился даже цвет почвы: теперь она была не сплошь черной, как раньше: под узловатыми корнями деревьев то и дело мелькали пятна – то ярко‑желтые, как декоративный песок, а то и вовсе белые. Мимо меня совершенно спокойно прошло какое‑то крупное животное, смутно похожее на белого медведя, еженедельно посещающего очень дорогой салон красоты. Зверь совершенно мной не заинтересовался: кажется, он не счел меня ни потенциальным обедом, ни грозным охотником. Я даже испугаться как следует не успел, а он уже скрылся в густых зарослях.
По дороге я все‑таки разворошил сумку Альвианты. Если честно, мне не слишком хотелось есть ее гостинцы. Все эти наши шуточки насчет яда вышли мне боком: в глубине души я вполне допускал возможность того, что она все‑таки решила попробовать меня отравить. Нравы в Земле Нао, как я уяснил, были простые и суровые, а Альвианта сама дала мне понять, что убить мужчину, из‑за которого пришлось немного поплакать – самое простое и оптимальное решение проблемы… Но жрать хотелось, а спелые плоды мне в рот больше не падали. Поэтому я начал с большими интервалами отщипывать по кусочку от ее гостинцев, рассчитывая, что в случае чего, доза окажется не смертельной. Через несколько часов такой осторожной дегустации я почувствовал, что наконец‑то наелся. Плохо мне так и не стало, зато стало стыдно: бедная, бедная Альвианта! Пожалуй, я мог бы немного лучше думать о людях, а уж тем более – о женщине, которая подарила мне два совершенно замечательных дня, да еще и кучу вкуснятины на дорожку…
Ночь наступила быстро и как‑то незаметно: мне почему‑то казалось, что день только‑только перевалил за полдень, а предатели‑солнышки поспешно скатились за горизонт, оставив меня в темноте. Некоторое время я брел почти наощупь, потом милосердное небо сжалилось надо мной и выкатило из‑за мохнатой тучи кругленькую сияющую голубоватую луну. Только теперь я понял, что лес заканчивается, и с удвоенной скоростью зашагал к просвету между деревьями. Там моему взору открылась настолько невероятная панорама, что я остановился так резко, словно меня огрели загадочной лопатой Эстєра, краткую, но емкую рецензию на которую мне довелось услышать от Мэсэна…
Передо мной простиралась почти бескрайняя равнина, поросшая светлой травой, влажные стебли которой слабо мерцали в лунном свете. Повсюду высились причудливые сооружения, искусственное происхождение которых не вызывало никаких сомнений: природа мудра во всех своих проявлениях, она попросту не способна на такое безумие – ни в одном из миров, даже на самом дальнем краю Вселенной – и делайте со мной что хотите! Колоссальные каменные плиты, неровные и необработанные были составлены вместе, образуя некие чудовищные нагромождения – словно здесь пытались складывать карточные домики слабоумные дети местных Титанов. Ужас состоял в том, что этих сооружений было невероятно много: поначалу мне показалось, что их здесь несколько тысяч. Позже я узнал, что их было гораздо меньше: ровно восемьсот шестьдесят четыре – на мой вкус, вполне достаточно!
Моя Быстрая Тропа петляла в густой траве – мне бы следовало идти дальше, но я не мог заставить себя сделать хоть шаг вперед. Просто стоял и смотрел на невероятную равнину. В моей голове носились нелепые мысли: здесь тысячи врат, и все они ведут в никуда – это еще наименее безумная из них! О чем я так и не подумал – так это о том, что я уже благополучно нашел то, что искал… В ночной тишине раздался громкий чмокающий звук – словно кто‑то пытался поцеловать воздух, потом над самым моим ухом зазвучал довольно высокий, но хриплый голос:
– Лоу ввэнхле? – и не дожидаясь ответа: – А, ты же, небось, говоришь только на кунхє. Ха – пусть будет кунхє! Забавное наречие. Йох! Унлах!.. Ну, и долго еще ты собираешься пялиться на нашу равнину? Того гляди, трава дымиться начнет: взгляд‑то у тебя тяжелый!
Я не вздрогнул, не отскочил в сторону – просто довольно равнодушно отметил, что мое сердце мечется по всему телу в поисках выхода, а колени настолько ослабли, что с трудом выдерживают вес тела. Мой страх был настолько велик, что он уже перестал быть страхом – я не знал, как следует называть это новое, доселе незнакомое мне чувство, выворачивающее меня наизнанку.
– Смотри, в штаны не наделай – тебе же переодеться не во что! – насмешливо сказал все тот же голос.
Эта реплика почему‑то меня успокоила: мне показалось, что разговор о штанах никак не мог быть частью какого‑нибудь ужасающего события – слишком уж брутальная и будничная тема! – а значит, и беспокоиться не о чем… Глупо, конечно, но я всю жизнь доверял словам куда больше, чем следует… Только теперь я решился обернуться и встретиться взглядом с обладателем голоса, испугавшего меня чуть ли не до потери сознания. Он оказался почти человеком‑невидимкой: его темная одежда была усеяна какими‑то мелкими зелеными листиками и островками густого черного мха, а лицо скрывалось за просторным капюшоном. Можно было подумать, что ко мне подошел какой‑нибудь лесной дух – во всяком случае, именно так любят изображать лесных духов художники‑иллюстраторы… Он не был ни великаном, ни каким‑то особенным здоровяком, но я почему‑то сразу подумал, что он очень силен: я даже испытал некое физического неудобство от того, что он стоял рядом, как будто Каменный гость руку на плечо положил, честное слово!
– Теперь на меня уставился, – усмехнулся незнакомец, – экий ты неугомонный! Ну посмотри, если так уж приспичило… А лучше – просто честно скажи, на кой тебя сюда принесло. Может, я тебя и пропущу, там видно будет…
Несколько секунд я судорожно соображал, что ему ответить – если уж выяснилось, что этот леший собирается решать: пропустить меня, или нет. В конце концов я обреченно понял, что мне придется сказать ему правду – просто потому, что врать имеет смысл, когда заранее знаешь, что твоя ложь понравится собеседнику, а я понятия не имел, какая выдумка может прийтись по душе этому странному типу.
– Я ищу людей Вурундшундба, – сказал я, и сам удивился: мой голос звучал вполне достойно: по крайней мере, он не дрожал и не срывался на истерический фальцет, скорее уж наоборот – был равнодушным и каким‑то бесцветным, словно я в десятый раз повторял вслух содержание абзаца из учебника, который непременно надо выучить наизусть.
– Ищешь, значит? – насмешливо прищурился мой собеседник. – Ну, считай, что уже нашел. И на кой тебе приспичило беспокоить занятых людей?
– Так вы и есть Вурундшундба? – я так обрадовался, что совершенно забыл о своей давешней панике. – Ой, как здорово! – с чувством добавил я. – Я‑то думал, мне еще идти и идти…
– Я уже понял, что ты рад, – усмехнулся незнакомец. – Но я‑то еще не рад – ты не заметил? Так что порадуй меня, гость: объясни, зачем ты к нам заявился. И постарайся говорить коротко и внятно – если ты на это способен.
Я наконец‑то обиделся. Вернее, почувствовал, что могу обидеться, и даже должен это сделать. Какого черта он мне хамит? – подумал я. Но вовремя притормозил со своими детскими обидами: если верить Ургам, эти ребята, Вурундшундба, могли отправить меня домой – а за такую услугу я бы сейчас согласился с неделю поработать у них ковриком для ног!
– Я искал вас, потому что Урги мне сказали, что вы можете помочь мне вернуться домой – если захотите, – я постарался быть максимально кратким, как меня и просили.
– Тоже мне, объяснил… Твое домой – это куда? – невозмутимо спросил незнакомец.
– В другой мир. – вздохнул я. – Я подумал, что и так понятно… Дело в том, что я – существо из другого мира…
– Это как раз заметно невооруженным глазом! – ехидно сообщил Вурундшундба. – А зачем ты приперся а чужой мир? Делать стало нечего, да?
– Да, скука одолела, – я все‑таки начал заводиться и прилагал немыслимые усилия, чтобы оставаться спокойным, – такая скукотища, что описать невозможно! Только не меня, а одного вашего земляка, альганского Великого Рандана Таонкрахта – слышали о таком?
– Я обо всех слышал – а толку‑то! – равнодушно ответил он. И снисходительно добавил: – Да ты не мельтеши. Рассказывай по порядку. И не злись – ты и так‑то не слишком умен, а когда злишься, вообще перестаешь соображать – впрочем, как и все прочие люди Рум‑тудум…
– Как ты меня назвал? – я предпочел прицепиться к незнакомому слову и не обращать внимание на его нелестные высказывания о моих умственных способностях.
– А как мне тебя называть, когда я вижу, что ты – самый обыкновенный Рум‑тудум, – тихо рассмеялся мой собеседник. – Так мы называем горе‑чародеев, вроде тебя, которые приходят к нам из других миров и нарушают устоявшийся порядок вещей – с тех пор, как этот засранец Афуабо, будь он неладен, забыл запереть за собой Двери между Мирами, такое случается чуть ли не каждый день… А ты не знаешь этого слова? Странно: мне показалось, что ты отлично говоришь на кунхє… Кстати, сколько ночей ты смотрел на огонь Ургов?
– Одну ночь смотрел, и еще две ночи просто спал в комнате, где он горит, – честно отчитался я.
– Спать ты мог где угодно – это ерунда, на огонь Ургов надо смотреть открытыми глазами… Гляди‑ка, быстро ты всему научился! – искренне удивился он. – Бывают же такие способные люди!
Мне стало приятно от его похвалы. Я почти сразу понял, что это было еще глупее, чем мои давешние потуги на него обидеться, но ничего не мог с собой поделать – просто условный рефлекс какой‑то!
– Ну, раз уж вышло, что ты такой способный, Рум‑тудум, значит у тебя должно хватить сообразительности, чтобы рассказать мне все по порядку, – насмешливо резюмировал Вурундшундба. – Как ты попал в мир Хомана?
– Все началось с того, что Великий Рандан Таонкрахт решил продать свою душу дьяволу, – вздохнул я. – Он сам предпочитал употреблять слово демон, но я‑то отлично знаю, кого он имел в виду… Но поскольку у него не очень хорошо с прикладной магией, вместо дьявола, или демона, он призвал к себе меня. Предложил мне кучу душ в обмен на бессмертие и могущество. И наотрез отказывался отправлять меня обратно: дескать, пока я не выполню его просьбу, заклинание не подействует. Врал наверное… А я, разумеется, не могу даровать ему ни бессмертия, ни могущества, и вообще ничего – так что получился замкнутый круг. В конце концов я от него удрал, потом встретился с Ургами, но они не смогли – или не захотели! – отправлять меня домой. Зато они посоветовали мне найти вас. Вот, собственно, и все…
– Да уж, не повезло тебе! – от души расхохотался мой собеседник. Можно подумать, что я рассказал ему отличный свежий анекдот – наверное, так оно и было, в каком‑то смысле… – Урги точно не смогли бы отправить тебя домой, – отсмеявшись сообщил мне он, – а мы вряд ли захотим. Если уж не везет – значит не везет!
– Не захотите? – помертвевшими губами спросил я. – Но почему? Зачем я здесь нужен?
– Да нигде ты не нужен – кому какая разница, где ты будешь ошиваться! – отмахнулся он. Потом смягчился: – Да погоди ты, не паникуй раньше времени. Захотим, не захотим – там видно будет… Пошли, отведу тебя в свою вурунду, посидишь там смирно, пока я с прочими поговорю. В одиночку такие дела не решаются. Пошли, пошли! – и он стремительно зашагал в направлении каменных строений, которые так потрясли мое воображение несколько минут назад – сейчас мне было глубоко наплевать на особенности местной архитектуры. Этот странный тип только что организовал очередные похороны моей надежды, он оказался отличным могильщиком, умелым и безжалостным – если честно, я уже не верил в благополучный исход дела. К счастью, я слишком устал, и у меня не было сил страдать по‑настоящему. Я теоретически знал, что мне очень плохо, этим дело и ограничивалось…
Он привел меня к одному из загадочных сооружений, которые я сдуру окрестил воротами в никуда – накаркал, иначе и не скажешь! При ближайшем рассмотрении оно оказалось похоже на гигантский гараж каменного века – такой вполне мог бы быть у Фреда Флинстоуна. Пять толстенных стен, одна стена отсутствовала напрочь – оно и правильно: все проще, чем ставить дверь; каменная плита небрежно уложенная сверху – чем не потолок! Простенько и сердито… В этом, с позволения, сказать, помещении было совершенно пусто: ни предметов обстановки, ни посуды, не было даже какого‑нибудь коврика, но и мусора здесь тоже не было – вообще никаких следов человеческого присутствия. Мой новый знакомый то ли прочитал мои мысли, то ли просто обратил внимание на мою ошарашенную рожу и снизошел до объяснений.
– Нам не нужны вещи – кроме одежды, которая позволяет сливаться с миром, и обуви, которая защищает нежную кожу на ступнях, – надменно сообщил он. – Не думаешь же ты, что Мараха живут, как все прочие люди?!
– Я вообще ни о чем не думаю, – честно сказал я. – Плевать я хотел, как вы живете!
– Вот и хорошо, – он и не думал обижаться, скорее обрадовался. – Ты можешь отдохнуть, – великодушно добавил он. – У тебя есть время: думаю, мы будем говорить довольно долго… И не вздумай никуда уходить: чего доброго, нарвешься на неприятности. Через эту пустошь никто не пройдет без нашего разрешения. Таким людям, как ты, следует быть очень осторожными: вас очень легко убить. Порой не захочешь, а все равно убьешь!
– Никуда я не уйду, – сердито сказал я. – Ты – моя последняя надежда. Какая‑никакая, а все‑таки…
– А что, если предпоследняя? – усмехнулся Вурундшундба. – Или пред‑пред‑последняя? Что ты на это скажешь? – он тихо рассмеялся – очевидно, ему показалось, что он неплохо пошутил.
Я не мог присоединиться к его веселью – при всем желании! Мне было здорово не до того. Я чувствовал себя как тяжело больной человек, которому сообщили, что сегодня соберется консилиум врачей – специально для того, чтобы рассмотреть его интересный случай и вынести приговор, повлиять на который сам подсудимый не имеет ни малейшей возможности.
– Будет лучше всего, если ты не будешь изводить себя напрасными надеждами, а просто ляжешь спать, – небрежно заметил он, направляясь к выходу. – Ты устал, напуган и растерян, а моя вурунда – одно из немногих мест, где даже спать можно с пользой…
Не знаю, что он имел в виду, когда говорил о загадочной пользе, но я действительно почти сразу задремал – сидя на полу, вот, что удивительно! Потом сквозь сон почувствовал, что грохнулся навзничь, лениво выругался, кое‑как поворачивая непослушный язык, закутался в свое замечательное одеяло и нырнул еще глубже – в восхитительную темноту сновидений, где не было место ни отчаянию, ни смертной тоске, ни даже обыкновенному беспокойству о собственной участи…
– Так что же ты мне сразу не сказал‑то? – знакомый голос звучал довольно сердито, а его обладатель тряс меня за плечо.
– Чего я не сказал? – с трудом спросил я, пытаясь проснуться. Открыл глаза и сразу же снова зажмурился от солнечного света, который показался мне нестерпимо ярким.
– Что ты – колдун, – все так же сердито сказал он. – Ишь ты, выискался! Сразу‑то незаметно…
– Да какой из меня колдун! – простонал я. Честно говоря, я почти не понимал, что происходит: слишком уж крепко заснул.
– А такой, – неопределенно объяснил Вурундшундба. – Между прочим, это в корне меняет дело… Ладно уж, спи дальше. Не до тебя пока. Я просто хотел узнать: ты нарочно это скрыл, или по глупости… Уже сам вижу, что по глупости.
С этими словами он ушел, а я снова отрубился: в данный момент мне было глубоко наплевать на его расследование, и вообще на все…
Когда я проснулся, было темно. Я вспомнил свою давешнюю попытку разлепить глаза и удивился: по всему выходило, что я проспал чуть ли не сутки – а то и больше. Потом я исследовал свое самочувствие и с удивлением понял, что оно очень даже ничего. Особенно меня удивило и обрадовало собственное настроение: я был спокоен как сытый удав и готов ко всему. Меня почти не трогали размышления о владельце этого гостеприимного сооружения и итогах организованного им консилиума. Ну, в самом худшем случае, они меня убьют, – с неведомым мне до сих пор равнодушием подумал я, – тут я просто ничего не смогу изменить – разве что вцепиться в мэсэновский нож и отбиваться до последнего… м‑да, а ведь именно так я и сделаю – могу себе представить, как это будет выглядеть со стороны! Или скажут, что ничем не могут мне помочь – что ж, Урги говорили, что есть еще некий загадочный всемогущий Шапитук. Прийдется его разыскать – с этими их Быстрыми Тропами вполне может оказаться, что я до него доберусь, а там поглядим! О том, что ребята могут сменить гнев на милость и просто отправить меня домой, я старался не думать: зачем понапрасну теребить себя очередной надеждой…
Потом я открыл мешочек с гостинцами Альвианты и с жадностью впился зубами в первый попавшийся сушеный плод – этакую чуть ли не полукилограммовую гигантскую изюмину, потом потянулся за следующим: таким голодным, да еще и сразу после пробуждения я еще никогда в жизни не был. Покончив с изюминами, я строго велел себе остановиться, но через несколько минут с некоторым удивлением застукал себя за жадным пожиранием вяленого мяса, немного похожего на бастурму, только с какими‑то совершенно незнакомыми специями. Время шло, я успел уничтожить все свои припасы, но по‑прежнему оставался в одиночестве. Я начал подозревать, что обо мне просто забыли.
Еще через полчаса я решил, что имею полное право хотя бы высунуть наружу свой любопытный нос и осмотреться – а там по обстоятельствам. Сначала я просто с удовольствием вдыхал свежий ночной воздух – пока я спал, здесь прошел дождь, и это было восхитительно! Потом мои глаза привыкли к темноте, и я увидел, что буквально в полусотне метров от приютившего меня сооружения происходит что‑то вроде групповой медитации при лунном свете. Зрелище было то еще: куча народу в таких же темных балахонах, как у моего знакомца, расселась прямо на земле, образуя расходящиеся концентрические круги. Самое замечательное, что они издавали негромкое, но вполне отчетливое гудение, очень похожее на внутренний монолог только что включенного компьютера. Я снова испытал странное ощущение, такое же как при первом знакомстве с одним из них: всем телом ощутил удивительную физическую силу этих ребят – а ведь я даже к ним не приблизился! Я нерешительно потоптался на месте, потом подошел поближе. Они не обращали на меня никакого внимания: сидели, гудели – если бы я был их пленником, то наверняка решил бы, что могу убираться на все четыре стороны. Но я был связан по рукам и ногам собственными надеждами – самыми прочными путами, какие только можно придумать, а посему вернулся к неуютному каменному сооружению и сел на землю, прислонившись спиной к стене. Камни оказались теплыми и упругими на ощупь. В другое время я бы удивился и попытался бы узнать, что это за материал, но сейчас мне было не до минералогических изысканий. Я просто сидел и ждал, уставившись в темноту: хоть что‑то должно было случиться, рано или поздно.
Ждать мне пришлось долго: я встретил дивный рассвет, вернее – три рассвета, один за другим. Медитация продолжалась – иногда я с тревогой косился в их сторону, пытаясь понять: а живы ли эти странные ребята? При дневном свете они выглядели особенно причудливо в своей темной одежде, увитой живыми растениями – этакие садовые украшения от авангардного дизайнера. Лиц их я так и не разглядел: они были закрыты просторными капюшонами и пестрой листвой. Время шло, небо затянулось тучами, прошел мелкий теплый дождик – такой нежный и ненавязчивый, что я даже не стал от него прятаться, а с удовольствием подставил ему лицо: надо же умываться, хоть иногда! Дождь закончился, так же незаметно, как и начался, на небе осталось всего два солнышка – третье уже торопливо шмыгнуло за горизонт. Вынужденное бездействие совсем меня не раздражало – вот что удивительно! Мне даже понравилось неподвижно сидеть на траве, прислонившись спиной к теплому камню: оказалось. что это – какая‑то странная разновидность удовольствия, до сих пор совершенно мне недоступная…
Кажется, я умудрился задремать с открытыми глазами и пришел в себя только когда меня потрясли за плечо – довольно бесцеремонно, между прочим!
– Идем‑ка со мной, чудо заморское, – невозмутимо сказал мне один из Вурундшундба. – Есть разговор.
Я не мог разобрать, кто он: мой давешний знакомый, в вурунде которого я дрых целые сутки, или кто‑то из его товарищей. Все они носили одинаковые балахоны, поросшие разнообразными представителями причудливой местной флоры – просто какие‑то передвижные гербарии! – и не спешили радовать меня демонстрацией своих физиономий. Впрочем, этого я кое‑как разглядел: хищный профиль, длинный тонкогубый рот, квадратный подбородок. Его глаз я так и не увидел: они прятались в тени, под капюшоном.
– Ну что, налюбовался? – насмешливо спросил он. – Пошли, пошли!
Только теперь я заметил, что участники продолжительной медитации уже благополучно разбрелись по своим делам. Неподалеку от нас стояла небольшая группа – человек пять. Они смотрели на меня, но подходить явно не собирались. Очевидно, ждали, когда я наконец оторву от земли свою задницу. Я не мог обмануть их ожиданий. Онемевшие от бездействия ноги попытались протестовать, но я сказал им куда вы денетесь! – и оказался совершенно прав.
Лица моих новых знакомых не были похожи одно на другое – насколько я мог их рассмотреть. Во всяком случае, у них были разные губы и подбородки, это точно! Тем не менее, эти ребята показались мне почти одинаковыми. Дело было не только в их одежде. Все они обладали незаурядной силой, избыток которой выплескивался наружу, за пределы их физических тел, так, что просто стоять рядом с ними было довольно тяжело. И еще мне показалось, что у них одно настроение – не одинаковое, а просто одно на всех, ребята кутались в него как в огромное общее одеяло.
– Так что, вы отправите меня домой? – я решил сразу брать быка за рога: чего тянуть? Я и так долго ждал ответа на этот вопрос – единственный, по‑настоящему важный для меня.
– Делать нам нечего – с тобой возиться! – усмехнулся один из них. Остальные тоже заулыбались.
– Ладно. Так я и думал, – упавшим голосом сказал я. Если честно, я не испытал вообще никаких эмоций: кажется, происходящее было настолько ужасно, что я попросту не знал, как мне следует на него реагировать.
– Если ты собираешься идти топиться, то можешь не слишком спешить, – насмешливо сказал тот парень, который привел меня сюда. – Мы не собираемся отправлять тебя домой, но это не значит, что у тебя нет шансов туда вернуться.
– А что, они у меня есть? – я не решался поверить собственным ушам.
– Ну да. А ты думал, у тебя никаких шансов? Так не бывает: это было бы слишком просто, – снисходительно объяснил один из них. – Шанс есть всегда и у каждого. Чего люди не умеют – так это вовремя подсуетиться. А тебе прийдется подсуетиться – или ты никогда не вернешься домой. Впрочем, в мире Хомана ты в любом случае надолго не задержишься, это я тебе обещаю!
– Уже неплохо! – мрачно усмехнулся я.
– Ну это как сказать… – задумчиво протянул он. – Ты же пока не знаешь, что тебя ждет в том случае, если ты не поймаешь свой шанс.
– И что меня ждет? – равнодушно спросил я. – По мне, так самое худшее со мной уже случилось…
– Ага, как же! Самое худшее еще и не начиналось, – многообещающим тоном заявил мой собеседник. – Вот узнаешь на своей шкуре, что такое Гнезда Химер, тогда поймешь, что скитания в чужом мире – это просто веселое приключение…
– Что еще за гнезда такие? – нахмурился я.
– Темница, – охотно ответил он. – Просто темница для химер. Это слово из твоего собственного языка – очень удачное название для демонов, заплутавших между мирами – для тех, кто не сумел вовремя убраться восвояси…
– Так это для демонов. А я‑то человек, а не какая‑нибудь химера – неуверенно возразил я.
– У себя дома – может быть. А здесь ты – Рум‑тудум, да еще и колдун, каких мало.
– Если бы! – горько вздохнул я. – Никакой я больше не колдун: у меня ничего не получается!
– А ты пытался как следует? – невозмутимо спросил один из них – до сих пор он молчал и только внимательно меня изучал, даже капюшон приподнял, чтобы разглядеть меня как следует. У него оказались густые, сросшиеся брови и большие, но на редкость невыразительные глаза, мутные, как у младенца. И только сейчас, когда он требовательно уставился на меня, ожидая ответа, они на мгновение стали яростными и лучистыми, но тут же снова погасли.
– Я пытался, – нерешительно ответил я. Немного помолчал и добавил: – Два раза!
Вурундшундба переглянулись и заливисто расхохотались. Я растерянно наблюдал за их весельем.
– Целых два раза! – с явным удовольствием повторил тип со сросшимися бровями. – Да уж, ты постарался на славу… А чем ты занимался? Оплакивал свою судьбу, а в перерывах напивался, жрал и шлялся по бабам? Удивительно мудрые поступки!
– С чего вы взяли? – вяло огрызнулся я.
– Из самого достоверного источника! – усмехнулся он. – Но ты не о том спрашиваешь.
– Ты хочешь сказать, что я должен был продолжить попытки? – мрачно спросил я.
– Если ты действительно хотел, чтобы у тебя хоть что‑то получилось, ты должен был продолжать попытки, пока не упадешь замертво! – сурово ответил он. – Это – мир Хомана, единственное место во Вселенной, где даже ветру свойственно быть справедливым, а не твой пустой сон, в котором все будет так, как ты захочешь. Все должно быть оплачено – здесь и сейчас, а не когда‑нибудь потом. А как ты думал? Что будешь сидеть, зажмурив глаза и открыв рот, пока кто‑нибудь не положит в него сладкую ягоду? Так имей в виду: ягоду в твой распахнутый рот никто не положит. Разве что, кусок дерьма…
– Или еще кое‑что! – ядовито подсказал один из его товарищей, и они снова расхохотались. Я понял, что начинаю их ненавидеть.
– Ты можешь злиться на нас сколько хочешь, нам не жалко! – бровастый неожиданно перестал ржать и стал смертельно серьезным. – Но это не принесет тебе никакой практической пользы. Насколько я понимаю, ты хочешь вернуться домой. Нянчиться с тобой никто не будет, так что тебе прийдется совершить это чудо самостоятельно. У меня есть хорошая новость: ты вполне способен справиться с такой работой. И плохая новость: ты вполне способен потратить драгоценное время на пустяки и угодить в одно из Гнезд.
– Я так и не понял, что это такое, – хмуро сказал я.
– Тебе же сказали: темница для невезучих демонов вроде тебя: тех, кто попал в чужой мир не по собственной воле. Можно сказать, это твоя личная порция вечности. Величайшее благо для совершенного существа, и величайший кошмар для такого, как ты. Там нет ничего кроме бесконечного одиночества и молчания: даже возможности дышать или думать. Единственное, что останется при тебе – это способность осознавать окружившую тебя пустоту… Впрочем, пока сам не попробуешь – не поймешь!
– Вы меня просто пугаете, – нерешительно сказал я. – Это какая‑то чушь. Так не может быть!
Эти гады снова заржали.
– Почему сразу – не бывает? Только потому, что тебе это не нравится? – Наконец спросил один из них. – Если бы все было так просто, нас бы тоже не было. Мы ведь тебе не нравимся?
Я пожал плечами: отпираться и уж, тем более, делать им комплименты мне упорно не хотелось.
– Не нравимся, – удовлетворенно кивнул он. – Потому что не спешим исполнять твое желание, а вместо этого говорим тебе вещи, которых ты предпочел бы не слышать, да еще и пытаемся ткнуть тебя носом в твое собственное дерьмо. Но ты пока не понял главного: мы собираемся указать тебе путь домой.
– Но вы же сказали, что не станете со мной возиться, – растерянно протянул я.
– Чего мы точно не станем делать, так это брать тебя на ручки и относить в твою кроватку, в которой тебе так хочется проснуться и тут же забыть обо всем, что с тобой случилось, – хмыкнул он. – Тебе прийдется добираться туда самостоятельно, это правда. А доберешься, или нет – не наше горе, это тоже правда. Но вот указать путь – пожалуйста! Собственно говоря, это наша работа…
– И что это за путь? Он будет долгим? – только сейчас я понял, что у меня глаза на мокром месте: этот неприятный дядя вернул мне все, что осталось от моей рухнувшей надежды – не так уж много, но этого оказалось достаточно, чтобы возвратить меня к жизни, со всеми вытекающими последствиями…
– Не таким уж долгим: гораздо короче, чем твоя коротенькая жизнь, – оптимистически ответил он. Собственно говоря, в твоем распоряжении всего двести двенадцать дней – ровно столько осталось до конца года. В конце каждого года мир Хомана делает выдох и избавляется от всего лишнего, в том числе и от незваных гостей, вроде тебя. Если успеешь убраться домой – молодец, не успеешь – тебя заберут Гнезда.
– А оттуда уже никак нельзя выбраться, из этих ваших Гнезд? – упавшим голосом спросил я.
– А черт его знает. Вряд ли… Эта ловушка – одна из разновидностей смерти. Ты часто слышал, чтобы кому‑то удалось воскреснуть? Если такое и случается, то очень редко, и не с бродягами вроде тебя, а с могущественными божествами, и тебе не следует рассчитывать, что это чудо произойдет именно с тобой!
– А почему Таонкрахт и его приятели до сих пор живут в вашем замечательном и справедливом мире Хомана? – недоверчиво спросил я. У меня снова случился приступ блаженной подозрительности. Они пугают меня, как армейские сержанты новобранца! – с надеждой подумал я. – Сейчас прийдет какой‑нибудь лейтенант, построит этих умников, немного надо мной посмеется и прояснит ситуацию!
Но таких радостей мне пока не светило. Судя по всему, здесь просто не было никаких лейтенантов, в обязанности которых входит брать под защиту перепуганных новичков…
– Таонкрахт и прочие альганцы – не тебе чета! – серьезно сказал бровастый. – Эти люди – путешественники, а не бродяги, они пришли сюда по собственной воле, с открытым сердцем и сразу полюбили этот мир. Они не смотрели с ненавистью на новое небо над своими головами, не плакали и не просились обратно – даже те, чьи тела были изуродованы во время путешествия. Видел, небось, среди них двухголовых? – я молча кивнул, и он продолжил: – Альганцы сразу пришли в восторг от лесистых равнин Мурбангона, и даже сейчас, когда их настигло какое‑то древнее проклятие, и их дела покатились под гору, а дни сочтены, они каждое утро начинают с благодарности своему выдуманному богу – за то, что он якобы создал для них эту прекрасную землю. Глупо, но трогательно… Поэтому наш мир не стал избавляться от них. Тебе же говорили: Хомана – справедливое место. Здесь на любовь отвечают любовью, а тот, кто желает уйти, не останется с нами надолго… И учти: если сейчас ты испугаешься и решишь, что от добра добра не ищут, и потратишь драгоценное время на признания в любви к нашему миру – это тебе не поможет. Хомана – не глупая девчонка, которая верит словам, она читает в твоем сердце, а сердечко‑то твое все время твердит только одно: прочь отсюда!
– Это правда, – растерянно согласился я.
– А то! – хмыкнул он. – Я вот все жду, когда ты начнешь расспрашивать нас про путь…
– А вас надо именно расспрашивать? – саркастически уточнил я. – А я почему‑то думал, что вы сами расскажете…
– Вот дурной! Кому это нужно: нам, или тебе? Посмотрите, какой выискался! – Вурундшундба перешел на сварливый тон пожилой официантки из дешевого придорожного кафе.
– Хорошо, – вздохнул я, – просветите мне пожалуйста, о великомудрые господа, в каком направлении должен я устремить свои стопы, недостойные привилегии попирать эту восхитительную землю…
– Не выпендривайся, – спокойно посоветовал один из них, – нам не смешно, а время уходит.
– Ну тогда просто скажите, что мне теперь делать? – я внезапно почувствовал себя смертельно усталым. У меня больше не было ни сил, ни желания выяснять отношения с этими странными неприятными типами.
– Вот с этого следовало начинать! – кажется, Вурундшундба всерьез обрадовались, что я согласился играть по их дурацким правилам.
– Видишь ли, можно сказать, что тебе повезло, – один из них подошел ко мне так близко, что я зябко поежился от соседства с его тяжелым, сильным и каким‑то очень уж чужим телом. До сих пор мне казалось, что большинство обитателей этого мира принадлежит к тому же биологическому виду, что и я сам – кроме, разве что, сияющих подземных жителей, великанов Ургов и кошмарных болотных жителей Грэу и Бэу – впрочем, и те, и другие внешне здорово отличались от людей. С Вурундшундба было сложнее: они выглядели вполне традиционно, нормальные человеческие существа, правда, в довольно экзотических костюмах – с кем не бывает! – но этим их сходство с людьми и ограничивалось.
– В мире Хомана живет одно весьма могущественное существо по имени Варабайба, – доверительно сообщил мне Вурундшундба. – Он – один из богов. Но в свое время он попал в мир Хомана так же как ты – по чистой случайности. У него вышла какая‑то драка с другими божествами (боги вообще – вздорный народ!), они оглушили его и забросили на край Вселенной – по его собственному выражению. Поначалу Варабайба был очень недоволен случившимся: Хомана ему не понравилась, к тому же он почти утратил память, а вместе с ней – и свое могущество и долго болел, а потом скитался по свету в поисках выхода, как обыкновенный человек. Ваши судьбы в чем‑то похожи, верно? Но в отличие от тебя, Варабайба оказался хорошим бойцом: он приложил немало усилий, чтобы вернуть себе свою силу, потом он кое‑как справился со своей памятью, хотя до сих пор может припомнить далеко не все события своей бесконечной жизни, потом он научился уходить из этого мира и возвращаться сюда по своей воле. Да, теперь Варабайба всякий раз возвращается на Хоману, как домой, и сам признается, что полюбил это место больше всех прочих… Между делом, он создал людей Бунаба, немного похожих на него самого, поселил их на островах в Хомайском море и теперь заботится о том, чтобы они были счастливы. В мире Хомана это не возбраняется: если сюда приходит демиург, который жаждет сотворить новую жизнь, он может это сделать: места пока всем хватает…
– Я рад за него, – сухо сказал я. – Но я пока не понял: при чем тут этот Варабайба? Если вы предлагаете мне воспользоваться его опытом как примером… Я попробую, конечно, но я все‑таки не бог – даже не контуженный бог! И у меня почти нет времени…
– Да ну, куда уж тебе воспользоваться его опытом! – удивленно усмехнулся мой собеседник. – Я рассказываю тебе о Варабайбе из самых практических соображений. Видишь ли, мы не станем отправлять тебя домой, это уже решено – не потому, что мы такие уж злые люди, и нам приятно наблюдать за твоими мучениями. Мы не злые и не добрые. Просто мы стоим на страже основополагающих законов этого Мира, один из которых гласит: никогда не делай для человека то, что он может сделать для себя сам. Мы долго изучали твои возможности, пока ты спал – можно с уверенностью сказать, что теперь мы знаем тебя лучше, чем ты сам! – потом мы серьезно обсудили свои наблюдения и пришли к выводу: у тебя есть шанс выбраться отсюда самостоятельно. Чего у тебя нет – так это времени. чтобы разобраться, что к чему. Время есть только на то, чтобы действовать. Поэтому мы приняли решение, что поможем тебе – но только советом. Вот я и вспомнил о Варабайбе. Он не стоит на страже законов мира Хомана. При этом Варабайба до сих пор отлично помнит, как тяжело пришлось в свое время ему самому. Он всегда помогает таким как ты, если встречает их на своем пути – а на Хоману чуть ли не каждый год вашего брата заносит, как будто медом здесь намазано, честное слово! Одних он отправляет обратно, другим советует, где поселиться и как устроиться в новой жизни, третьим просто делает хорошие подарки – кому что требуется… Пару раз мы даже ругались с ним из‑за этого, а потом бросили: Варабайба – какой‑никакой, а бог, и может творить все, что взбредет в его божественную голову, и не нашего ума дело, что он ушиб ее, когда бесконечность извергла его тело в самую середину острова Хой… Одним словом, Варабайба тебе не откажет.
– Правда? – слабо улыбнулся я. – Ты уверен?
Вурундшундба серьезно кивнул. И тут я опозорился окончательно и бесповоротно: просто заплакал от невероятного облегчения, и от усталости… и, чего греха таить, от скопившейся за время нашего познавательного общения злости, которая так и не нашла выхода.
– Как я его найду, этого доброго дядю? – спросил я сквозь слезы, изо всех сил стараясь улыбнуться.
– Хороший вопрос. – обрадовался он. – Но сам ты его вряд ли найдешь…
– Ах да, у вас же нет географических карт, Урги мне говорили… Ну хоть на словах объясните, – я уже почти успокоился. Довольно быстро, надо отдать себе должное!
– Не только в этом дело, – равнодушно пояснил он. – Ты явно не умеешь оказываться в нужное время в нужном месте, поэтому чтобы найти Варабайбу, тебе прийдется отправиться на остров Хой – туда где живут сотворенные им люди Бунаба. Он там частенько крутится…
– И что мне делать? – несчастным голосом спросил я. – Плыть туда на спинке? Ладно, если это – единственный выход, я попробую… А этот остров далеко от берега?
– Далековато! – расхохотался Вурундшундба. – На корабле плыть и плыть, а уж на спинке – я даже не знаю… Ты же – не рыба! Ладно уж, не буду тянуть из тебя жилы. Можешь расслабиться: с кораблем мы тебе поможем. Сведем тебя со страмослябскими пиратами. Правда, на Хой они не ходят: боятся, и правильно делают… Но до Халндойна они тебя довезут, будь уверен! А уж от Халндойна до Хоя рукой подать, неугомонные бунабские купцы чуть ли не каждый день туда‑сюда мотаются: у большинства из них на каждом острове по дому, и по жене с детишками впридачу…
– Я понял, – кивнул я. – А где они, ваши пираты? Далеко отсюда?
– Близко, – неожиданно вмешался в разговор уже давно примолкший Вурундшундба со сросшимися бровями. – Дней пять по обычной тропе – всего‑то!
– А по Быстрой? – с энтузиазмом спросил я.
– Ишь, разбежался! Все Быстрые Тропы обходят стороной те места, где живут Страмосляба. Потому мы их там и поселили, собственно говоря…
– Ладно, пойду по обыкновенной, – вздохнул я. И нерешительно спросил: – А вы меня туда не проводите? – честно говоря, я был совершенно уверен, что меня пошлют подальше, но робко добавил: – Наверное надо, чтобы кто‑то замолвил за меня словечко: мне ведь нечего им предложить в качестве платы за проезд – разве что одеяло Ургов… Как вы думаете, оно им понравится?
– Вряд ли, – усмехнулся он. Остальные Вурундшундба оглушительно расхохотались. – Страмослябы – ребята простые и необразованные. Они понятия не имеют, кто такие Урги, а уж такие тонкости, как волшебные вещи людей Мараха, вообще не укладываются в их пустых головах… Ладно уж, не ной: я с самого начала собирался тебя туда проводить. Во‑первых, мы никого не пропускаем в те места, где живут Страмослябы – только любопытных глаз посреди этого срама нам не хватало! – во‑вторых, ты такой бестолковый, что скорее всего заблудишься и будешь пугать здешнее зверье своим отчаянным воем, а в‑третьих, если ты припрешься к Страмослябам в одиночестве, они сразу же сделают тебя своим рабом, и дело с концом. Будешь чистить их свиней и жрать до икоты – пока тебя не призовут Гнезда Химер.
Тут все Вурундшундба снова дружно заржали.
Очень смешно! – ядовито подумал я. А потом до меня дошло, что этот неприветливый дядя только что твердо пообещал, не бросать меня на произвол судьбы. Он даже не поленился аргументированно объяснить сие неожиданное решение – на большее я и рассчитывать не смел!
– А когда мы отправимся в путь? Можно сегодня? – с надеждой спросил я. Хотел я этого, или нет, а заявление Вурундшундба, что в моем распоряжении осталось всего двести двенадцать дней, потрясло меня до глубины души, так что в моей бедной голове сразу же заработал своего рода счетчик. Завтра их останется всего двести одиннадцать, – это я понимал очень хорошо, с математикой у меня всегда было в порядке!
– Вот это правильно, – одобрил он. – Ты уже понял, что время – это сокровище, которое всегда уплывает из рук. Вообще‑то, такие вещи следует усваивать с детства, но лучше поздно, чем никогда! Не дергайся, мы отправимся в путь не просто сегодня, а прямо сейчас. Ступай за своим драгоценным одеялом: оно тебе еще пригодится!
Я пулей влетел в каменное сооружение, приютившее меня на целые сутки, схватил одеяло и сумку Альвианты. Она уже опустела, и была мне не слишком нужна – просто мне показалось, что хозяин помещения будет очень недоволен, если я оставлю на его полу хоть какие‑то следы своего пребывания.
Через несколько секунд я вернулся к Вурундшундба, победоносно размахивая своим багажом. К моему величайшему удивлению, они уже успели куда‑то подеваться. Остался только тот дядя со сросшимися бровями, который собирался стать моим проводником.
– А где остальные? – растерянно спросил я.
– А зачем они тебе? – равнодушно откликнулся он.
– Просто… надо же попрощаться! – объяснил я.
– С чего ты взял, что должен прощаться с людьми, которым нет до тебя никакого дела? – удивился он. – Им недосуг, знаешь ли…
– Ладно, как скажешь. Я просто хотел быть вежливым, – я снова почувствовал себя обиженным, и ничего не мог с этим поделать.
– Не занимайся пустяками, – дружелюбно посоветовал Вурундшундба. – У тебя сейчас есть одна цель: удрать домой – и чем скорее, тем лучше. Подумай: если бы ты вежливо попрощался с моими товарищами, это приблизило бы тебя к цели?
– Нет, конечно, – я невольно улыбнулся.
– Тогда чего топчешься с постной рожей? Пошли, – и он стремительно зашагал куда‑то влево: через густые заросли высокой травы, мимо причудливых каменных сооружений, каждое из которых при ближайшем рассмотрении оказалось не похожим на прочие… Через полчаса мы миновали последнее из строений и оказались в лесу. На землю быстро спускалась ночь. Вскоре после того, как мы зашли в лес, стало совсем темно. Теперь я совсем не мог разглядеть своего спутника: его и при дневном‑то свете было едва видно, со всей этой маскировочной растительностью на балахоне! Но это было не обязательно: я и без того все время ощущал его присутствие. Друзья моей юности непременно заявили бы, что у этого дяди невероятно тяжелая аура – впрочем, как у все его соплеменников…
– Слушай, а ты – тот, кто встретил меня на краю леса? – осторожно спросил я. – Было темно, я ничего толком не разглядел… И ведь мы так и не познакомились!
– Нет, я никак не мог встретить тебя на краю леса: я уже триста с лишним дней не сторожил Тропу, – равнодушно откликнулся голос из темноты. Потом он недоуменно переспросил: – А почему ты говоришь: не познакомились? Я видел тебя, ты – меня, мы даже довольно долго разговаривали – не далее, как сегодня днем. Чего ж еще?
– Но я до сих пор не знаю, как тебя зовут, – объяснил я. – Если не хочешь называть свое имя, скажи, как я должен к тебе обращаться…
– А, имя… – протянул он. – Понятно. Но у нас нет имен. Мы такими глупостями не занимаемся! – гордо добавил он – прямо как пятиклассница, которой впервые предложили поцеловаться!
– Нет имен? – если честно, я почти не удивился. Я уже уяснил, что эти Вурундшундба – ребята с закидонами, от них чего угодно можно ожидать!
– Мы – Мараха Вурундшундба, – с пафосом сообщил мой спутник. – В свое время, когда этот фантазер Шапитук носился по всем материкам и раздавал имена людям Мараха, мы отказались от такого излишества. Мы вообще не любим излишеств…
– Да, я заметил, – невольно улыбнулся я, вспомнив дом, в котором провел ночь. – Ладно, с именами мне более‑менее понятно: без них действительно можно обойтись. А вам не бывает холодно? И никогда не хочется есть, или спать?
– Как это – не хочется есть, или спать? – снова удивился он. – Ну уж нет, мы же все‑таки люди… С чего тебе вообще такие глупости в голову лезут?
– Но я не увидел ни посуды, ни постельных принадлежностей в том доме, в котором спал, – объяснил я.
– Ну и что? – Усмехнулся он. – Когда нам нужны какие‑то вещи, они у нас появляются, когда необходимость в них пропадает, они исчезают – чего тут непонятного?
– Появляются и исчезают? – удивился я. – Значит, если сейчас ты захочешь есть…
– У меня будет столько еды, сколько мне требуется, – подтвердил он. – А если мне приспичит поесть с драгоценного блюда, у меня будет это блюдо. А когда я закончу есть, его не станет: зачем мне лишний хлам?
– Здорово! – искренне сказал я. – Мне бы так научиться!
– Ты‑то как раз вполне можешь этому научиться – со временем, – совершенно серьезно сказал он. – Нужно только, чтобы оно у тебя было, это самое время!
– Думаешь, я бы смог научиться? – с сомнением спросил я.
– Да, ты легко всему учишься, – равнодушно подтвердил он. – Именно поэтому ты такой избалованный. Ходишь, ноешь, что утратил свое распрекрасное могущество, а сам почти не пытался это исправить – я уже говорил тебе, что это глупо, могу еще раз повторить…
– Я уже понял, что это было глупо, – вздохнул я. – Но что толку кусать локти! Я же не могу вернуться в прошлое и начать вести себя по‑другому…
– Верно, не можешь, – согласился он. И одобрительно заметил: – Хорошо, что ты это понимаешь!
– Теперь я буду пробовать снова, – пообещал я. Не ему, конечно – скорее уж себе самому. И с надеждой спросил: – А может быть, в этом вашем мире Хомана все надо делать как‑то немного иначе, а я просто не знаю, как?
– Тоже верно, – откликнулся Вурундшундба. – Но я не могу дать тебе какие‑то инструкции: ты не владеешь Истинной речью, а на кунхє вести разговоры о магии бесполезно: в этом языке нет нужных слов…
– Что это за Истинная речь такая? – заинтересовался я. Кажется, я уже слышал это выражение от Таонкрахта – только не мог вспомнить, по какому поводу…
– Истинная речь – это Масанха, первый язык мира Хомана. В неискаженном виде Масанха представляет собой одно бесконечное и могущественное заклинание, – мой спутник говорил с явным удовольствием. – Все Мараха изначально владели Истинной речью, но немногим удалось сохранить ее в первоначальном виде. Нам – удалось… Впрочем, даже искаженная Масанха – прекраснейший из языков, единственный язык, на котором можно объяснить, что такое Вечность…
– А я бы не мог его выучить? – робко спросил я. – Провести ночь у какого‑нибудь правильного огня…
– Так ты Масанху никогда не выучишь, – усмехнулся он. – Для того, чтобы владеть Истинной речью, надо или родиться одним из Мараха, или своими глазами увидеть каменные спирали на острове Махум – там, где плясал Шапитук, создавая первые письмена мира Хомана… Нет другого способа выучить наш язык: тут тебе не помогут ни твои способности, ни огонь Ургов, ни мудрые наставники… Впрочем, пока тебе Масанха без надобности, так что забудь.
– Но ты сказал, что если бы я владел Истинной речью, мы могли бы поговорить о магии…
– Ничего, сам как‑нибудь разберешься: личный опыт гораздо важнее, чем самые лучшие разъяснения! – отмахнулся он.
– Но ты сам говорил, что у меня совсем мало времени, – жалобно сказал я.
– Значит, тебе прийдется сделать это очень быстро, или обходиться вовсе без магии. Не надо много колдовать, чтобы добраться до Варабайбы. А там, глядишь, отправишься домой – чего тебе еще…
Потом мой спутник умолк, а я больше не решался надоедать ему со своими вопросами, хотя сейчас, когда я немного пришел в себя после дневных волнений, у меня их образовалось столько, что я мог бы трещать без умолку года два, честное слово!
– Скажешь мне, когда устанешь, – снисходительно предложил Вурундшундба часа через два. – У меня нет цели загонять тебя до полусмерти. Да я и сам с удовольствием сделаю паузу. Люблю спать в лесу!
– Я уже давно устал. – честно признался я. – Но я подумал, что должен подстраиваться под тебя – пока ноги держат. В конце концов, это путешествие нужно мне, а не тебе…
– Ты быстро усвоил, как следует разговаривать, чтобы я не считал тебя безнадежным дурнем, – одобрительно заметил он. – Было бы неплохо, если бы ты усвоил не только порядок слов, но и скрытую в них мудрость… Ну да ничего, дело наживное!.. И имей в виду на будущее: ты можешь смело говорить мне, что тебе требуется отдых. Я не рассержусь и не брошу тебя в лесу. Во‑первых, я уже взялся посадить тебя на страмослябский корабль, а у нас не принято легко отказываться от своих решений. А во‑вторых, у меня есть и другие дела в тех краях. В этом году моя очередь приглядывать за этим нелепым народцем… Между прочим, они тоже гости в нашем мире, как и альганцы. Но гораздо забавнее!
– У вас так много чужаков? – удивленно спросил я.
– Больше, чем ты думаешь! – согласился он. – Особенно здесь, на Мурбангоне. Есть такие места, где их совсем нет: на Мадайке, например… А в этой части Мурбангона Рум‑тудумов больше, чем местных уроженцев, это точно! Вся знать Земли Нао – Рум‑тудумы, не только альганцы.
– И в Эльройн‑Макте тоже? – заинтересовался я.
– Я же сказал: вся знать Земли Нао. Почему Эльройн‑Макт должен быть исключением? – ухмыльнулся он. – Ну что, делаем остановку?
– Ага, – кивнул я. И тут же снова спросил: – А их слуги – они откуда?
– Слуги‑то как раз местные, – мой спутник свернул куда‑то в заросли, потом позвал меня. – Иди сюда, здесь будем ночевать. Только лбом в дерево не вмажься…
Я нырнул за ним в густые кусты, угольно‑черные в темноте, и через мгновение оказался на небольшой круглой полянке, со всех сторон окруженной плотным кольцом деревьев.
– Так что, слуги – местные? – мне было так интересно, что я тут же вернулся к прерванному разговору. – А почему они такие идиоты? Я встретил в лесу еще одного местного жителя, Мэсэна – совершенно нормальный мужик! Со своими причудами, но идиотом его не назовешь…
– Все правильно, слуги альганцев и прочих господ в Земле Нао – полные идиоты, потому что они – Хурмангара. – Невозмутимо объяснил Вурундшундба. – Хурмангара и не могут быть умными, им это ни к чему, они рождены для того, чтобы просто жить: питаться, размножаться и умирать… А вот твой Мэсэн, скорее всего – полукровка.
– Да, он сам говорил, что его мать из какой‑то касты… кажется, Ханара. А отец – шархи из Клохда… смотри‑ка, я даже запомнил! И он очень радовался, что так получилось…
– Ну вот, все правильно, он – полукровка. Мать из Хурмангара – причем в касту Ханара входят самые сообразительные из них! – а отец – Рум‑тудум. Из таких выходит толк. Обычно они гораздо смышленее, чем сами Рум‑тудумы – о Хурмангара я уже и не говорю… Все, хватит о них! Я хочу есть.
– Я тоже, – робко согласился я. После всех этих рассуждений о том, что не следует делать для человека то, что он способен сделать для себя сам, я был вполне готов к тому, что мой спутник пошлет меня подальше и посоветует поискать какие‑нибудь ягоды, или, еще лучше, – поохотиться… Но он меня не послал.
– Ладно уж, и тебя накормлю, – снисходительно сказал он, усаживаясь на траву. – Кстати, ты интересовался, где мы берем то, что нам требуется? Смотри внимательно.
После этого заявления он хлопнул ладонью по земле перед собой, а когда отдернул руку, его лицо озарилось оранжевым светом: это пылал маленький, но веселый костерок.
– Я всегда считал, что огонь – самый хороший компаньон, – заметил Вурундшундба, откидывая с лица свой необъятный капюшон. – Так что путь себе горит!
Я увидел, что он улыбается – вполне дружелюбно. Вот уж не ожидал: честно говоря, этот дядя показался мне самым хмурым из всех Вурундшундба, с которыми мне сегодня пришлось пообщаться. Может быть, все дело было в его сросшихся бровях?
– Развести огонь – это проще всего, – доверительно сообщил он мне. – Достаточно знать его имя на Истинной речи… Впрочем, ты‑то говоришь только на кунхє! Ну и ладно, обойдешься без этого чуда, оно тебе пока ни к чему… Смотри дальше!
Он снова хлопнул ладонью по земле, и перед ним тут же появилось огромное блюдо, наполненное чем‑то съедобным. Я не мог разглядеть, что это было, но пахло оно восхитительно. Пока я принюхивался, мой спутник добыл еще одно блюдо, гораздо меньше первого – на сей раз пустое – и вилку с двумя зубцами. Он немного помедлил, потом переложил на пустое блюдо несколько небольших кусков, твердо сказал: ну и хватит! – и протянул мне.
Я не выдержал и рассмеялся: у моего приятеля Мэсэна были в точности такие же представления о справедливости, но все‑таки у него мои порции оказывались гораздо больше!
– Зря смеешься. Вот увидишь: тебе этого хватит с головой, – невозмутимо сказал Вурундшундба. – Еще обожрешься, попомни мои слова!
Сам он ел с неким почти религиозным остервенением. Я удивленно подумал, что в этом мире все жрут как не в себя – взять хотя бы мою подружку Альвианту! Но мой новый знакомец явно был одним из самых великих мастеров…
Я так на него засмотрелся, что на время забыл о своей порции. А когда вспомнил, с удивлением обнаружил, что есть мне больше не хочется. Я, конечно, все‑таки начал жевать содержимое своей тарелки: оно оказалось удивительно вкусным, хотя я так и не понял, что это было…
– Что, аппетит пропал? – насмешливо спросил Вурундшундба. Он уже расправился со своей огромной порцией и теперь наблюдал мои вялые попытки получить удовольствие от трапезы.
– Наверное я очень устал, – с некоторым сомнением сказал я.
– Не так уж ты и устал, – усмехнулся он. – Просто тебе не требуется есть, пока ты находишься рядом со мной. Достаточно просто смотреть, как ем я. В наших лесах даже звери почти никогда не охотятся – и все потому, что не испытывают голод, находясь рядом с нами Я угостил тебя только для того, чтобы ты не тратил свои скудные силы на очередную обиду. Если больше не можешь жрать – выброси в огонь.
– Спасибо, – вежливо сказал я. – Я действительно чувствую себя сытым, но это твое – уж не знаю что! – оказалось таким вкусным, что мне все‑таки хочется доесть, если можно…
– Да на здоровье! – коротко хохотнул он. – Смотри только, чтобы тебе дурно не сделалось от обжорства.
Дурно мне не сделалось, но я умудрился сладко задремать над тарелкой.
– В одеяло укутайся, – ворчливо посоветовал мой спутник. – Зря, что ли, Урги тебе его дали? Без него простудишься: ты же хилый, как заморское растение!
Я открыл глаза и обалдел: мой приятель Вурундшундба возлежал на великолепном диване – с разноцветными перинами, пестрыми маленькими подушечками, да еще и с помпезным балдахином впридачу. На лесной полянке эта роскошь выглядела более чем дико!
– Ух ты! – завистливо сказал я.
– Только не трудись просить такой же. Обойдешься, – буркнул Вурундшундба. Потом вздохнул и примирительно добавил: – Поверь мне: ты гораздо лучше отдохнешь на траве, завернувшись в одеяло Ургов, которое является не просто волшебной вещицей, а твоим единственным охранником… А если я добуду для тебя такую же кровать, это будет моя ворожба, и не уверен, что тебе будут сниться сладкие сны на таком ложе. Понятно?
– Понятно, – вздохнул я, сворачиваясь калачиком на траве.
Этот мизантроп оказался совершенно прав: мне снились дивные сны, а на рассвете я проснулся таким бодрым и отдохнувшим, что танцевать хотелось. Мы отправились в путь, и я сам удивлялся, что оказался способен выдерживать бешеный темп ходьбы, сразу же заданный моим проводником. Поначалу я был вынужден сосредоточиться на дыхании, но через некоторое время привык к ускоренному ритму передвижения и тут же обнаружил, что по‑прежнему способен искренне интересоваться всякой ерундой.
– Слушай, до меня только дошло, – обратился я к своему неразговорчивому спутнику, – я ведь совсем не видел у вас ни женщин, ни детей… Они живут отдельно от вас? Или просто не выходили из домов?
– Какой ты все‑таки тупой, – вздохнул он. Тон был настолько бесстрастным, что я при всем желании не смог расценить это как обиду. – Тебе уже столько раз пытались объяснить, что мы – Мараха. Что же ты думаешь, что мы живем как обыкновенные люди, просто иногда колдуем на досуге?
Я смущенно пожал плечами: честно говоря, примерно так я и думал…
– Ты спрашивал о женщинах, предполагая, что я – мужчина, верно? – насмешливо продолжил он. – Ну так вот, постарайся понять: я – не мужчина. И не женщина. Я – человек Мараха. Этого достаточно.
– Ты – не мужчина? – удивился я. – Но ты похож именно на мужчину. И все твои приятели тоже…
– Просто потому, что мы высокого роста и обладаем физической силой, – равнодушно сказал он. – Это ничего не значит. Просто большое и сильное тело больше подходит для жизни, которую мы ведем, чем маленькое и слабое. Если изменятся условия, изменятся и наши тела…
– Но вы же как‑то продолжаете свой род? – несчастным голосом спросил я.
– С чего ты взял? – удивился он. – Мы же не Хурмангара…
– Но ведь человек не может жить вечно, – растерянно объяснил я. – Очень долго, наверное, может… Но рано или поздно люди умирают. И когда‑нибудь не останется ни одного Мараха Вурундшундба. Это же неправильно!
– Ты говоришь как отец большого семейства! – неожиданно рассмеялся он. – А ведь у тебя самого нет никаких детей, и ты не дергаешься по этому поводу… Ладно уж, я тебя понял. Видишь ли, существует некий незыблемый закон природы, согласно которому, нас, Мараха Вурундшундба, всегда должно быть ровно восемьсот шестьдесят четыре человека – не больше и не меньше! Если случается так, что кто‑то из нас перестает быть живым, на его место тут же приходит другой… Только не спрашивай, откуда он берется, этот другой! Ты не владеешь Масанхой, а в языке Кунхє нет нужных слов, чтобы я мог хоть что‑то тебе объяснить.
– Ясно, – растерянно сказал я.
– Ничего тебе не ясно, – дружелюбно усмехнулся мой спутник. – Ладно уж, больше не приставай ко мне со своей болтовней. Нам с тобой сейчас надо идти быстро и не уставать, а разговоры отвлекают внимание от дороги. Вечером обо всем спросишь, если захочешь…
Наверное, он был прав: пока мы обсуждали волнительную проблему продолжения рода, я сбился с ритма и тут же запыхтел как паровоз. Мне понадобилось около получаса, чтобы снова втянуться. Поэтому я больше не пытался завести светскую беседу.
– А ты молодец, – сообщил мне Вурундшундба, когда мы наконец расположились на отдых на очередной полянке. – Вчера я еще давал тебе поблажку, а сегодня шел, не заботясь о тебе. Мне было любопытно, когда ты отстанешь, или попросишь меня притормозить. А ты ничего: попыхтел и приспособился.
– Я думал, что если отстану, ты меня бросишь на фиг в этом лесу, – вздохнул я. – Пришлось приспособиться.
– Ну, положим, ты слегка перегнул палку, – улыбнулся он, – но по большому счету, ты очень хорошо уяснил свое положение… Что ж, славно: если будем продолжать в том же духе, послезавтра вечером окажемся на месте. Страмослябские мореходы легки на подъем, так что отчалите на рассвете.
– А они точно согласятся взять меня с собой, эти пираты? – нерешительно спросил я.
– Да их никто и спрашивать не будет, – удивленно откликнулся мой покровитель. – Согласятся – ишь ты! Слушай, ты что же, думал, будто я буду их о чем‑то просить? Ну ты даешь! Страмосляба считают нас богами – нас, и те наваждения, которые мы им посылаем…
– Ну, если так, – с облегчением сказал я, – значит все в порядке!
– Еще бы! – хохотнул Вурундшундба. – Среди них ты будешь в полной безопасности: эти существа отличаются безрассудной храбростью – просто потому что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть! – но нашего гнева они боятся до колик в пузе. Я не преувеличиваю: некоторые из них вполне способны навалять в штаны, когда мы хмурим брови.
– Здорово, – улыбнулся я. – Значит, послезавтра они все обосрутся!
– Почему – все? – Удивился он.
– Как это – почему? На твои брови посмотрят! – ехидно объяснил я.
Он насупился, и я тут же решил что пора подлизываться.
– Ты уж скажи им, чтобы они меня не обижали, – я почувствовал, что краснею, и торопливо объяснил: – Знаешь, я уже привык быть могущественным колдуном – не слишком, но все‑таки… А теперь я снова стал беспомощным.
– Хватит жаловаться, – сердито сказал Вурундшундба. – Если тебе так не нравится быть беспомощным, попробуй это как‑то изменить – я тебе уже несколько раз говорил… Лучше просто ложись спать. Ты ведь уже понял, что есть тебе не обязательно? Или будешь требовать, чтобы я с тобой поделился – из принципа?
– Не буду, – вздохнул я. – А если я не почувствую себя сытым?
– Ну, если тебе окажется под силу такое чудо, я завалю тебя жратвой с ног до головы! – расхохотался он. – И мы не сделаем ни шагу отсюда, пока ты все не съешь!
Я укутался в одеяло и из‑под полуприкрытых век наблюдал за трапезой своего удивительного компаньона. Чувство голода прошло почти сразу, как и вчера, а когда он одержал победу над очередной чудовищной порцией, я почувствовал себя сытым и довольным жизнью.
– Опять подействовало! – удивленно отметил я.
– А почему ты, собственно говоря, сомневался? – устало спросил он.
– Можешь себе представить: я еще никогда в жизни не чувствовал себя сытым только потому, что кто‑то другой от души пожрал у меня на глазах! – ехидно сказал я.
– Потому что тебе никогда не доводилось подолгу находиться рядом с одним из Мараха, – пожал плечами Вурундшундба.
– А если ты будешь спать, а я – бодрствовать? – заинтересовался я.
– Нет уж! – он помотал головой. – Спит каждый сам за себя!
Костер тут же погас, и вместо него в центре поляны появилось уже знакомое мне роскошное ложе.
– Можно еще один вопрос, последний? – робко попросил я.
– Ну давай свой вопрос, – сонно проворчал он. – Экий ты неугомонный!
– Эти Гнезда Химер, которыми вы меня стращали – они действительно существуют?
– Вспомнил же к ночи! – хмыкнул он. – Потом спать, небось, не будешь… Да, они действительно существуют, и у тебя есть шанс убедиться в этом на собственной шкуре. Еще вопросы есть?
– Когда я шел к вам, я нашел дерево, на котором было огромное гнездо, – робко сказал я. – Я в нем даже спал, и мне очень понравилось: тепло, уютно, безопасно, да и сны хорошие снились… А потом я увидел еще группу деревьев с такими же здоровенными гнездами, и в них спали люди. Я пытался разбудить одного из них, но у меня ничего не получилось. Если бы он не всхрапывал иногда, я бы решил, что он мертвый…
– Так это наверное были Сгабгиды! – рассмеялся мой спутник. – Странно, как же они туда забрели? Вообще‑то они живут в другой стороне… Ха! Наверняка им просто приснилось, что они спят в другом месте, с ними такое то и дело случается: говорят, одного спящего Сгабгида видели аж на Мадайке… Неудивительно, что ты не смог их разбудить: в последнее время эти ребята вообще не просыпаются. Кстати, они тоже люди Мараха, только совершенно сбрендившие. Помешались на своих дурацких сновидениях. И ведь поначалу им удавались настоящие чудеса: Сгабгиды научились превращать свои иллюзии в настоящую реальность. В те времена среди Сгабгидов жили настоящие чудовища, которых они приводили с собой из снов. Правда, в конце каждого года чудовища исчезали, но уже через несколько дней какой‑нибудь неугомонный сновидец приволакивал кого‑нибудь новенького… Но эти бедняги здорово перегнули палку: сновидения взяли их в плен, и теперь они уже не могут вернуться обратно. Всякий может сбиться с истинного пути, даже Мараха!.. – Мой спутник авторитетно зевнул и наконец соблаговолил поинтересоваться: – А с какой стати ты о них вспомнил?
– Ну как же – они живут в гнездах, – смущенно сказал я, – а вы тоже грозили мне какими‑то гнездами, и я подумал: может быть я как раз видел этих несчастных пленников…
– Ну и каша у тебя в голове! – неодобрительно сказал он. – Ну при чем тут Сгабгиды и их гнезда? Гнезда Химер – это же просто метафора. Надо же хоть как‑то называть вещи, если говоришь на таком несовершенном языке как кунхє… Спи давай, и мне не мешай!
Я наконец‑то закрыл глаза и последовал его мудрому совету: судя по всему, завтра мне предстоял еще один нелегкий день…
Я как в воду глядел: этот злодей, мой спутник, очевидно поставил себе цель загнать меня до пены у рта, или хотя бы услышать мои мольбы о пощаде. Я почему‑то решил, что не доставлю ему такое удовольствие: кажется, ко мне наконец‑то вернулось мое знаменитое ослиное упрямство, и это была хорошая новость! Дело кончилось тем, что я обошелся не только без ужина, но и без разговоров: молча лег на траву, завернулся в одеяло и покинул мир бодрствующих людей, громко хлопнув дверью. А под утро меня опять посетило великое откровение: уже знакомый голос снова проникновенно нашептывал мне поэтическую информацию о ветрах. Другой ветер – это Овєтганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая, – черт, это уже становилось навязчивой идеей!
– Может хоть ты мне объяснишь, что это такое: Овєтганна, которая как бы Хугайда? – жалобно спросил я своего проводника.
– Ого, а ты не так прост, как кажется! – уважительно отозвался он. – Это – слова Истинной речи! Откуда ты их узнал? Приснились, небось?
– Приснились, – кивнул я. – Мне уже несколько раз снился этот сон: я ничего не вижу, а только слышу голос, которые рассказывает мне про ветер. Там еще говорится про ветер, который дует из стороны Клесс, и про ветер, который приходит редко, и про каких‑то Хэба, бушующих среди дюн, скал и озер, но слово Хугайда меня просто заворожило…
– Похоже, сама Хомана говорит с тобой! – удивленно сказал он. – Твоя удача столь велика – кто бы мог подумать! Произноси слово Хугайда как можно чаще – вот все, что я могу тебе посоветовать. Повторяй его вслух, пока идешь за мной через лес, повторяй перед тем, как заснуть, и потом, когда мы расстанемся, чем больше – тем лучше. Это – твой шанс быстро обрести силу, которую ты растерял по дороге в наш мир… Да, вот уж не знал, что ты такой везучий! – он ошеломленно покачал головой.
– А одна моя знакомая из Эльройн‑Макта ужасно испугалась слова Хугайда, – вспомнил я. – Она запретила мне произносить его вслух.
– Она была права – по своему, – признал Вурундшундба. – Все слова Истинной речи обладают страшной силой, и людям опасно с ними шутить. Но тебе‑то терять нечего: можно сказать, что все самое худшее с тобой уже случилось!
– Тоже верно, – усмехнулся я. И с искренним наслаждением произнес: Хугайда… – распробовал на вкус это слово, раскусил его, как спелую виноградину, а потом повторил – еще раз, и еще.
Весь день я добросовестно бормотал себе под нос удивительное слово Хугайда, умолкая лишь изредка, когда мой проводник развивал совсем уж немилосердную скорость. А незадолго до наступления сумерек мы неожиданно вынырнули из леса, некоторое время продирались сквозь заросли высокой травы, доходившей мне чуть ли не до пояса, и наконец вышли на пустынный берег изумрудно‑зеленого моря. Я тут же устремился к воде: ее трепещущая поверхность сверкающая в тусклых лучах самого маленького из солнышек, притягивала меня как магнитом. Я зачерпнул воду в пригоршню и умылся. Она оказалась теплой и совершенно пресной. Я изумленно покачал головой и оглянулся на своего спутника.
– Ага, а море‑то тебе понравилось, – добродушно отметил он. – Будем надеяться, ты ему тоже приглянулся: лучше дружить с морем, если собираешься ступить на палубу корабля… Мы почти пришли: лагерь пиратов находится в часе ходьбы отсюда. Пожалуй, я оставлю тебя здесь: у меня немало других дел со Страмослябами, и я не хочу, чтобы ты крутился у меня под ногами. Да и тебе будет полезно отдохнуть от моего общества перед дальней дорогой. Поешь, можешь искупаться, если хочешь, а самое главное – постарайся хорошенько выспаться. А под утро я прийду за тобой.
– Искупаться и поспать – дело хорошее. А вот что, интересно, я буду есть? – усмехнулся я. – Здесь ничего съедобного, кажется, не растет, а если я начну рыбачить… Ох! Можно попробовать, конечно, но…
– Ладно уж, не ной, – проворчал Вурундшундба. Он присел на корточки и хлопнул ладонью по земле. Перед ним тут же появился огромный котел, от которого поднимался ароматный пар.
– Вот это да! – восхитился я.
– Смотри только не лопни, на радостях! – ехидно посоветовал мой благодетель.
Кто бы говорил! – ядовито подумал я, но вслух предпочел вежливо сказать: спасибо – и никаких комментариев.
– Постарайся уснуть пораньше: я прийду за тобой еще затемно, а день будет нелегкий… впрочем, легких дней в твоей жизни пока вообще не предвидится, это я тебе обещаю! – напутствовал меня Вурундшундба. Потом он ушел, а я некоторое время с тупым интересом смотрел ему вслед. Берег был отнюдь не песчаным, гладкая темная почва казалась мне твердой и упругой, как пластик. Мои подошвы вообще на ней не отпечатывались. Но этот дядя умудрялся оставлять такие глубокие следы, что мне стало не по себе: его ноги погружались в почву сантиметров на десять, честное слово! Создавалось впечатление, что бедняга земля едва носит это матерое человечище…
– А вот ложку сей гнусный тип мне не оставил! – растерянно сказал я сам себе после того, как его массивный силуэт уже слился с синевой сумерек. Я ни на секунду не сомневался, что он сделал это нарочно. Я заглянул в котел и с некоторым облегчением понял, что в нем был не суп, а твердая пища: какие‑то большие куски непонятно чего, скорее всего – мяса, судя по запаху. На худой конец, это можно было есть и руками. Но у меня случился тяжелый приступ чистоплюйства: чуть ли не полчаса я рыскал в темноте, стараясь найти на берегу какую‑нибудь замену отсутствующим столовым приборам – но так ничего и не нашел. На берегу было удивительно пусто: ни ракушек, ни веток, ни камней, и вообще никаких развлечений! Дело кончилось тем, что я пригорюнился, достал из‑за пояса разбойничий нож, подарок Мэсэна, присел возле котла и аккуратно подцепил на кончик ножа один из кусков. Как и в прошлый раз, мне не удалось идентифицировать пищу Вурундшундбы: вкусно‑то вкусно, а вот что это было?.. Оно и неудивительно: у меня имелся более чем скудный опыт проникновения в тайны местной кухни. Какая‑то ясность в этой области существовала только пока я жил у Мэсэна, где все стадии приготовления обеда, начиная с охоты, вершились у меня на глазах.
Есть с ножа мне быстро надоело – или я просто успел отвыкнуть от необходимости самостоятельно пережевывать пищу? В каком‑то смысле, общение с Вурундшундбой, который в буквальном смысле слова ел за двоих, было весьма удобным – по крайней мере, для смертельно усталого человека.
Но упустить возможность искупаться я не мог, каким бы усталым не был. Вот уж чего мне здорово не хватало все время, с тех пор, как я трагически лишился элементарных бытовых удобств по воле стремительно спивающегося, но, к моему величайшему сожалению, все еще могущественного чародея Таонкрахта. Поэтому я разделся и полез в море. Темная вода была теплой – гораздо теплее воздуха, и это оказалось лучшей новостью всех времен и народов. Я тут же нырнул с головой и удовлетворенно фыркнул, когда моя голова снова оказалась на поверхности.
– Хугайда, – проникновенно сказал я воде. И с азартом ученого попугая повторил: – Хугайда, Хугайда, Хугайда.
Я был совершенно уверен, что морю понравилось мое бормотание, честное слово! Я тихо рассмеялся от удивительного чувства: блаженной и совершенно беспричинной радости, до краев заполнившей все мое существо, и поплыл вперед, поражаясь тому, что до сих пор не утратил эти полезные навыки. Я‑то уже и сам не помнил, когда в последний раз плавал…
Через несколько минут я остановился, перевернулся на спину и долго лежал, с рассеянной улыбкой разглядывая непроницаемо темное небо. Впрочем, понять, где заканчивается небо и начинается море, было совершенно невозможно: со всех сторон меня окружала густая чернота, теплая и несомненно дружелюбная. Я был таким счастливым и спокойным – хоть в святые записывайся, вот что удивительно! Меньше всего меня сейчас тревожило, как я буду возвращаться на берег: во‑первых, я был совершенно уверен, что не пропаду, а во‑вторых… плевать я на все это хотел, с высокой башни! Кажется, я даже умудрился задремать, покачиваясь на поверхности воды, как унесенный ветром легкий сухой листок.
Впрочем, в какой‑то момент я почувствовал, что начинаю замерзать, и неохотно поплыл назад, ни на секунду не задумываясь о направлении. И правильно: через несколько минут я уже был на берегу и отчаянно мотал головой, пытаясь хоть немного просушить волосы. Потом я мужественно ежился на прохладном ночном ветру, не позволяя себе одеться: меня не прельщала перспектива спать в мокрой одежде под мокрым одеялом, или вовсе без оного. К тому же идея превратить волшебный подарок Урга в пошлое полотенце показалась мне почти кощунственной… Но потом, когда я все‑таки высох и забрался под одеяло, я почувствовал себя просто замечательно. Странно устроены люди: совсем недавно я был абсолютно уверен, что моя жизнь может считаться законченной, поскольку ничего хорошего мне уже не светит, а сегодня обнаружилось, что я могу быть почти счастливым и совершенно безмятежным – это я‑то, бездомный бродяга, устроившийся на ночлег на пустынном морском берегу, беспомощный шарик перекати‑поля, случайно унесенный в чужой мир капризным ветром…

Глава 7
Страмослябские пираты

Мой эксцентричный спутник вернулся затемно, как и обещал. Я проснулся прежде, чем он принялся меня будить: почувствовал его присутствие, тяжелое, как надгробный камень.
– Уже не спишь? – одобрительно отметил Вурундшундба. – Вот и славно, – он исследовал почти полный котел с едой и неодобрительно заметил: – Так ничего и не сожрал! А шуму‑то было – вспомнить страшно… Ладно уж, вставай, пора идти.
– Пошли, – вздохнул я.
Мне не хотелось покидать это место. Я здорово подозревал, что мое счастливое настроение останется лежать на берегу, на том самом месте, где я спал, как остаются отпечатки наших следов на мокром песке: с собой не заберешь, как ни крути…
– Знаешь, а мне было очень хорошо здесь, – робко сообщил я своему проводнику. Мне очень хотелось поговорить с ним о вчерашнем вечере: раз уж не удалось сохранить это блаженное состояние, так хоть потрепаться – все лучше, чем ничего! Благо шли мы не так быстро, как раньше, и у меня вполне хватало дыхания, чтобы вести беседу. Его молчание показалось мне вполне благожелательным, так что я осмелел и продолжил: – До сих пор все эти разговоры о том, что ваш мир – самое распрекрасное место во Вселенной, казались мне некоторым преувеличением… Но ночью, когда я купался в море, я начал полагать, что так оно и есть.
– Ага, – насмешливо согласился Вурундшундба, – конечно, тебе начало здесь нравиться. Все очень просто: вчера ты целый день талдычил одно из самых могущественных древних заклинаний, я чуть не рехнулся, тебя слушая! Не похоже, чтобы ты уже вернул себе свое драгоценное могущество, но жить тебе сразу стало полегче… Знаешь хоть, почему ты так страстно хочешь вернуться домой?
– Ничего себе! – я чуть не захлебнулся от избытка аргументов. Но сформулировать их было довольно трудно. – Я, я… черт! Там я – на своем месте, – наконец объяснил я. – И потом, там осталось очень много людей, которых я люблю…
– Вот‑вот‑вот, это уже теплее, – обрадовался он. – Только дело не в том, что ты их любишь. Это не самое главное. Гораздо важнее, что они тебя любят. А здесь, в мире Хомана, никому нет до тебя дела – разве не так?
– Ну почему, – растерянно сказал я, – бедняга Таонкрахт наверное ужасно расстроился, когда обнаружил, что я сделал ноги… И Мэсэн не очень‑то хотел меня отпускать. И… – тут я запнулся, поскольку вдруг вспомнил, что настоящий джентльмен не должен предавать гласности имя своей дамы. Альвианта имела полное право рассчитывать на мою деликатность!
– Чего язык прикусил? – усмехнулся Вурундшундба. – Хочешь сказать, что еще нашлась какая‑нибудь девчонка, которая без ума от твоих глаз? Тоже мне, тайна! Но все это не в счет. Никому из этих людей нет дела до тебя. Просто им было лестно находиться в обществе демона, за которого они тебя принимали, вот и все. Наверняка все они строили на твой счет какие‑нибудь корыстные планы. И ты это сам прекрасно понимаешь. Поэтому так тоскуешь о месте, которое называешь домом. Твой дом там, где тебя любят. Ты очень просто устроен.
– Как все люди, наверное, – растерянно согласился я.
– Это верно, – насмешливо подтвердил он. – Как все люди. Проблема в том, что ты не можешь позволить себе роскошь быть как все люди.
– Почему только я? На самом деле никто не может позволить себе роскошь быть как все люди, – вздохнул я. – Тем не менее, позволяют – только этим и занимаются с утра до ночи…
– Ну‑ну‑ну, эк ты расфилософствовался, – неожиданно добродушно откликнулся Вурундшундба. И тут же ворчливо добавил: – Все хорошо в свое время! Ты лучше давай, шевели ногами, а то плетемся мы с тобой, как на свои похороны.
Это было, мягко говоря, некоторым преувеличением, но я послушно прибавил шагу. Примерно через час мое усердие было вознаграждено: нашим взорам открылась вполне живописная бухта, на зеленых волнах которой жизнерадостно подпрыгивало симпатичное парусное суденышко, смутно похожее на знакомые мне картинки в энциклопедиях для детей: не то приблизительная копия скандинавского драккара, не то поморская лодья. С ярко‑алого паруса на меня неодобрительно взирал канареечно‑желтый лик неумело, но старательно нарисованного солнышка. У небесного светила имелись суровые раскосые глаза, малиновый румянец во всю щеку, нос‑кнопка и лягушачий рот, оскалившийся в глупой, но недоброй улыбке. Я понял, что мы пришли: корабль со столь недвусмысленно разукрашенным парусом просто не мог принадлежать нормальным законопослушным гражданам – только пиратам!
– Не нравится? – Вурундшундба словно прочитал мои мысли. – Ничего, это еще цветочки. Посмотри на небо.
Я послушно уставился на небо и чуть не рехнулся: из‑за горизонта поспешно выползало не одно из симпатичных местных солнышек, к которым я уже успел привыкнуть, а точная копия рисунка на парусе: такая же круглая желтая рожа с алым румянцем и нехорошей ухмылкой.
– Что это? – отчаянно заикаясь спросил я.
– Лабысло, – усмехнулся Вурундшундба. – Страмослябы почему‑то считают, что именно так и должно выглядеть солнце. А мы не поленились состряпать для них эту иллюзию. Каждое утро сие чудище вылезает из‑за моря, а каждый вечер прячется в болото за Страмодубами, вон в той стороне, – он махнул рукой, указывая куда‑то вглубь материка. Неплохая шутка! Нас она забавляет, а этих олухов делает счастливыми. Иногда в их края забредают заплутавшие путники из земли Нао – могу тебя заверить, на них это зрелище действует еще похлеще, чем на тебя!
– Что же за люди эти Страмослябы, если они греются в лучах такого солнца? – жалобно спросил я.
– Забавные люди, в этом ты сам убедишься. Сейчас я познакомлю тебя с капитаном… Ага, а он уже к нам идет. Легок на помине!
К нам действительно приближался высокий коренастый дядя, лохматый и бородатый, как старый хиппи, да и одет он был соответственно: в видавшую виды просторную черную рубаху до колен и такие же просторные полосатые штаны. Его обувь и вовсе сбила меня с толку: кажется, это были самые обыкновенные плетеные лапти – если честно, до сих пор я видел лапти только на картинках, и не очень верил, что такие штуки могут носить настоящие живые люди.
– Етидрєный хряп! – жизнерадостно сказал он нам обоим.
– Что он говорит? – робко спросил я у Вурундшунбы.
– А, ерунда, – отмахнулся он. – Считай, что тебе сказали доброе утро…
– Попробую себя в этом убедить, – неуверенно пообещал я. – Что, эти ребята говорят на каком‑то своем языке?
– Ну да, – невозмутимо согласился мой проводник. – Многие люди говорят на своих языках. Что в этом удивительного?
– Ничего, – вздохнул я. – Но как мы будем общаться?
– Как‑нибудь, – отмахнулся он. – Выучишь десяток слов, помашешь руками, скорчишь рожу – делов‑то! Тоже мне проблема… И потом, я не думаю, что у вас найдется много тем для бесед, так что ты ничего не теряешь.
Пожилой хиппи в лаптях, тем временем, подошел поближе и уставился на меня с простодушным любопытством. Обменялся с Вурундшундбой несколькими короткими фразами, из которых я не понял ни слова, кроме словосочетания Ронхул Маггот, которое уже привык считать своим именем. Правда, пару раз до меня донесся уже знакомый етидрєный хряп. В конце беседы новый знакомец наградил меня идиотской, но приветливой ухмылкой, обнажившей несколько миллионов крепких зубов, развернулся и потопал к кораблю. Мы отправились следом.
– Забыл представить тебе этого достойного мужа, – с неподражаемой иронией сказал мой проводник. – Капитан Зуздарги – этого самого корыта, – он брезгливо махнул рукой в сторону парусника. – Его зовут Плюхай Яйцедубович.
– Как‑как? – я ушам своим не поверил.
– Как слышал, – отрезал Вурундшундба. – И имей в виду: все страмослябы очень дорожат своими отчествами, так что такие вещи лучше учить наизусть… Ничего, тебе еще повезло, что мы застали здесь именно Плюхая, а не кого‑то другого! Он надежный мужик. Глуп неописуемо, как все страмослябы, но опытный мореход. Команда его слушается, а это на страмослябских кораблях редкость… Во всяком случае, я уверен, что у Плюхая хватит ума, чтобы добраться до Халндойна. Он проделывал это путешествие не меньше сотни раз и всегда возвращался домой на своем собственном корабле, да еще и с трофеями.
– Это обнадеживает, – вздохнул я.
Хваленый капитан, тем временем, споткнулся на ровном месте, упал, приземлившись на все четыре конечности, как кошка, пробурчал уть химно етєное! – вскочил на ноги и бодро зашагал дальше.
Все правильно, он еще и пьян, небось, с утра пораньше, – мрачно подумал я, – чего еще ждать от пирата!
Мое настроение портилось быстро, как вареная колбаса на солнцепеке. Я уже успел свыкнуться со многими неприятными вещами, но новый спутник и его корабль с сердитым солнышком на парусе вызывали у меня стойкую неприязнь и будили самые нехорошие предчувствия. О кошмарном светиле, которое бодро вскарабкивалось на небо, я уже и не говорю! Когда мы приблизились к кораблю, мне стало совсем нехорошо: я обнаружил, что мои будущие спутники имеют великое множество недостатков, что делало совершенно невозможным наше с ними сосуществование на столь маленькой площади. Прежде всего, на мой вкус, их было слишком много для такого крошечного суденышка. Спутанные шевелюры, бороды до пояса и одинаковые просторные рубахи в таком количестве казались чем‑то вроде униформы. Их лица не блистали ни интеллектом, ни обыкновенным добродушием. Да черт с ними, с лицами! Эти милые люди пахли так, словно у каждого из них за пазухой хранились безграничные запасы заплесневевшего сыра. Они весело скалились до ушей и оживленно переговаривались вполголоса: думаю, их сдерживало присутствие Вурундшундбы. Я снова ничего не разобрал, кроме уже знакомого етидрєного хряпа и некоторых новых словечек вроде ибьтую мэмэ, утьвлять и етидреть – у меня голова кругом шла от их бормотания!
– Куляймо, Ронхул Маггот! – гостеприимно сказал мне капитан, указывая на палубу.
– Иди за ним, – осклабился Вурундшундба. – Чего медлить?
– А сколько дней нужно плыть до этого острова… до Халндойна? – нерешительно спросил я.
– Как повезет, – ухмыльнулся он. – может, десять дней, а может и сорок. Все зависит от ветра… и от удачи – твоей и твоих спутников.
– Целых десять дней?!
– Десять – это минимум, на который я бы на твоем месте не слишком рассчитывал.
– Скажи, неужели нет другого способа добраться до Халндойна? – несчастным голосом спросил я. – Должны же туда ходить еще какие‑нибудь корабли…
– Разумеется, – невозмутимо кивнул он. – Они действительно туда ходят. Но не отсюда. Тебе прийдется вернуться в Землю Нао, добраться до какого‑нибудь порта, постаравшись не нарваться на своего дружка Таонкрахта и, тем паче, на кого‑нибудь из Сох: ты же понимаешь, что с Хинфой тебе просто случайно повезло, и больше такое не повторится… Потом ты будешь должен договориться с каким‑нибудь капитаном, и учти: вряд ли кто‑то согласится везти тебя бесплатно. Разве что, наймешься дерьмоедом – матрос‑то из тебя никудышний! И учти: вполне может случиться, что по дороге на ваш корабль нападут страмослябские пираты, и ты все равно окажешься в руках у капитана Плюхая, или кого‑нибудь из его приятелей, которые – ты уж поверь мне на слово! – еще хуже, но не в качестве гостя, а в качестве пленника. Правда здорово?
– Я не хочу плыть на этом корабле, с этими людьми, ни в каком качестве! – твердо сказал я. – Все что угодно, только не…
– Все что угодно? – добродушно усмехнулся мой спутник. – А Гнезда Химер?
– Черт с ними! – упрямо сказал я. – Если там нет ничего, значит, нет и этих бородатых жлобов в лаптях, и запахов там тоже нет – чем не райское местечко! – Я сам понимал, что совершаю жуткую глупость, но ничего не мог с собой поделать!
– Дело хозяйское, – равнодушно согласился Вурундшундба. – Ты, а не я хотел вернуться домой. Свое обещание я выполнил. Теперь решай сам: это твоя жизнь, а не моя. Прощай.
Он развернулся, сделал несколько шагов, потом топнул ногой и исчез: я не успел сообразить, что происходит, а уже остался один – если не считать многочисленных страмослябских пиратов, которых я упорно не желал считать своими будущими спутниками. Я растерянно смотрел туда, где только что был мой эксцентричный спутник. Спорить больше было не с кем – разве что, с судьбой, но я не был уверен, что мои аргументы ее проймут. Треклятое толстомордое солнце хмуро взирало на меня с неба – скажу честно, это жуткое зрелище вселяло в меня панический ужас. Я бы не удивился, если бы оно спустилось с неба и попыталось меня сожрать, честное слово!
– Куляймо, Маггот! – настойчиво повторил капитан. – Ибьтую мэмэ! Урэмя нима! Он уже стоял на палубе и выглядел, как человек, который опаздывает на работу: нервно переминался с ноги на ногу и нетерпеливо оглядывался по сторонам.
Черт, я даже не могу объяснить ему, что не хочу с ними ехать, – мрачно подумал я. – Он же теперь не успокоится, пока я не окажусь в его корыте! Ладно, десять дней – это всего лишь десять дней… Постараюсь заработать хороший насморк – это будет весьма кстати. О том, что путешествие может затянуться на месяц и даже больше, я предпочитал вообще не думать.
На корабле было чертовски тесно – еще хуже, чем я думал. Кроме лохматых широкоплечих бородачей в лаптях по палубе слонялись домашние животные, любовно увитые венками из цветов и пестрых лент. Сначала мне показалось, что это какая‑то диковинная разновидность свиней. Но приглядевшись, я узнал их: это были близкие родственники кровожадного свинозайца, который возил телегу моего приятеля Мэсэна, только не такие зубастые. Самое замечательное, что их шерсть была коротко острижена, а черные полосы на спинках старательно закрашены – так что звери приобрели ровный жизнерадостно‑розовый цвет. Подстрижены были и пушистые хвосты‑помпоны, вернее, не подстрижены, а вовсе отрезаны, а на их место были прикреплены накладные свиные хвостики, украшенные многочисленными яркими бантиками и даже драгоценными кольцами. Кстати о живности: у меня под ногами что‑то крутилось. Я подумал было, что это корабельная крыса и заранее сжался в комок. Но оказалось – не крыса, а самый настоящий гном. Крошечный человечек, размером с кошку, такой же патлатый и бородатый, как прочие пираты, да и одетый в такое же безобразие. Пока я пялился на сие чудо природы, шустрый гном добрался до ноги Плюхая Яйцедубовича, вцепился в его штанину и проворно полез наверх. В минуту добрался до капитанского плеча, уселся там поудобнее, утер пот со лба и что‑то прогундосил. Капитан слушал его внимательно, распахнув рот и задумчиво тягая себя за бороду.
О, боже, – подумал я, – вот так и сходят с ума, наверное…
Я кое‑как нашел для себя кусочек свободного пространства на корме, уселся там, подтянув колени к подбородку, прижался спиной к прохладному дереву и замер – я предпочел бы вовсе исчезнуть, но это у меня не получалось, по крайней мере – пока… Увитая цветами розовая подделка под свинью тут же подошла ко мне и уткнулась глупой мордой в колено, я попытался отпихнуть ее ногой. Зверь понял, что в моем сердце нет места его персоне и ушел искать любовь и понимание где‑нибудь еще, а мне стало немного неловко: до сих пор я всегда отлично ладил с животными, и вообще, дрянное это дело – вымещать свое паршивое настроение на слабых.
– Извини, зверюга, ты хорошая свинка, просто Гулливер из меня хреновый: нервы ни к черту! – виновато сказал я вслед удаляющемуся созданию природы, и почувствовал себя законченным идиотом.
Некоторое время я просто неподвижно сидел на месте, изо всех сил пытаясь не обдумывать свое прискорбное положение и, самое главное – вдыхать воздух как можно реже: это казалось мне единственной возможностью выжить.
– Хугайда, – тихо сказал я, подняв глаза к небу. На сей раз я твердо знал, что прошу о помощи – неведомо кого, сам не понимая, какого рода помощь мне требуется… Просто жизнь уже очень давно не казалась мне настолько невыносимой. Даже когда я сходил с ума от отчаяния в замке Таонкрахта, я проделывал это с комфортом: в мягкой постели, вдыхая свежий воздух из открытого окна… теперь Альтаон представлялся мне почти райским уголком!
Небеса, конечно, не разверзлись, и на горизонте не появилась прекрасная шхуна под белоснежными парусами, чтобы забрать меня, любимого, с кормы грязного пиратского суденышка, но мне стало немного легче, что правда, то правда. Я почти был готов улыбнуться, когда мои губы снова прошептали единственное магическое заклинание, оставшееся в моем распоряжении: Хугайда…
Через какое‑то время воздух, который мне все‑таки приходилось вдыхать, посвежел: подул прохладный морской ветер и унес изрядную часть рокфорных ароматов. Я огляделся и обнаружил, что берег остался довольно далеко. Сделав это открытие, я робко покосился на небо и с величайшим облегчением увидел там знакомые маленькие солнышки: никаких угрожающих карикатурных рож, нормальные небесные светила – пусть целых три вместо одного, такие пустяки меня уже давно не смущали. Кошмарное желтое Лабысло, очевидно осталось сторожить страмослябское побережье и зловеще улыбаться местным жителям. Пираты по‑прежнему сновали мимо, с простодушным любопытством поглядывали на меня. Слова Маггот, етидреный хряп и ибьтую мэмэ щедрым потоком изливались на мою бедную голову. Я молил небо об одном: чтобы мне не пришлось общаться с ними более плотно. Нервы у меня всегда были ни к черту, а уж сейчас – и подавно, и я прекрасно понимал, что могу взорваться по самому пустячному поводу. А любой из страмослябов мог сделать меня одной левой: уж очень они были здоровые дяди! Впрочем, человеком‑невидимкой я так и не стал, поэтому рассчитывать на то, что мне удастся уклоняться от общения десять дней кряду, не приходилось. Оставалось только умолять судьбу об отсрочке. Отсрочку я действительно получил, но ненадолго.
– Куляймо хряпа, Маггот! – с энтузиазмом предложил мне Плюхай Яйцедубович, когда солнце стояло в зените. Гном, по‑прежнему сидевший на его плече тут же загундосил – мне показалось, что он ругается. Некоторое время капитан рассматривал мою ошалевшую рожу, потом до него дошло, что я ничего не понимаю, и он сделал характерный жест, словно поднес ко рту невидимую ложку. – Хряпа, дурбэцэло! – добродушно пояснил он.
– Хряпа, так хряпа! – вздохнул я, неохотно поднимаясь на ноги. Есть мне совершенно не хотелось. Но насколько я мог судить, сейчас я имел дело с весьма примитивными людьми, так что отказ разделить с ними трапезу вполне мог привести к дипломатическому конфликту.
– Ото тык, етидрєный хряп! Куляймо! – обрадовался капитан.
Трапеза пиратов была сервирована в носовой части судна. Сервировка поражала несказанной простотой. Собственно говоря, там стояло обыкновенное большое корыто, до краев наполненное кусками мяса и овощей. Каждый участник мероприятия просто брал из корыта первый попавшийся кусок, клал его в рот и тянулся за новым, поэтому у корыта создалась давка. Тут же крутились лже‑свиньи, возбужденные до крайности. К ним относились с пониманием и пропускали к корыту вне очереди. Я окончательно понял, что есть мне не хочется, но капитан настойчиво подтолкнул меня к корыту и терпеливо, словно имел дело с несмышленым младенцем, повторил: хряпа! Я обреченно вздохнул, достал из‑за пояса разбойничий нож и подцепил небольшой кусок неизвестного овоща. К моему удивлению, он оказался чертовски вкусным, как авокадо в хорошем итальянском салате, так что я сам не заметил, как потянулся за добавкой. Пираты вежливо расступились: очевидно, я пользовался такими же особыми привилегиями, как и лже‑свиньи. Ребята уважительно рассматривали мой нож. Их комментарии сводились к многочисленным восклицаниям вроде ибьтую мэмэ, ничего принципиально нового я не услышал, пока капитан авторитетно не заявил: хур морговый, – кажется, он удивил не только меня, но и своих подчиненных… Потом рядом с корытом появилось еще одно, поменьше – наполненное мутной жидкостью, запах которой не оставлял никаких сомнений: граждане пираты собирались напиться, не дожидаясь вечера. Ребята проворно набросились на выпивку, с энтузиазмом размахивая огромными кружками, больше похожими на ночные горшки. Я воспользовался случаем и незаметно удалился обратно на корму.
Сейчас они напьются, – мрачно размышлял я, – и пойдет веселье – могу себе представить! И куда мне теперь деваться? В море прыгать? Или на мачту лезть – так, что ли?! – Удивительно, но эта дикая идея не вызвала у меня никакого внутреннего протеста. Странно – если учесть, что я очень боюсь высоты: до судороги в лодыжках.
Потом я задремал: усталость, солнцепек и полный желудок сделали свое дело. Поначалу мне снилась всякая параноидальная чушь с активным участием страмослябских пиратов, а запах их потных тел оставался со мной и во сне. А потом мне приснилось, что я осуществил свою идиотскую идею: полез на мачту и устроился там, на рее, как канарейка на жердочке. Голова и не думала кружиться от высоты: все‑таки иногда во сне мы становимся удивительно бесстрашными! Морской воздух был неописуемо свежим, а на сердце у меня больше не оставалось ни единого камня. Я знал, что все будет хорошо – или даже уже стало хорошо, а я и не заметил…
А потом я проснулся – или мне показалось, что проснулся. Так или иначе, но я обнаружил себя сидящим на тоненькой рее, между стремительно темнеющим вечерним небом и палубой – так, словно мой сон все еще продолжался. В первое мгновение мне захотелось заорать дурным голосом, но я взял себя в руки и ограничился судорожным сглатыванием слюны. Потом я проанализировал свои ощущения и решил было, что все еще сплю. Во‑первых, у меня не было никаких затруднений с тем, чтобы сохранять равновесие. Мое тело чувствовало себя совершенно уверенно, словно тоненькая рея была широченным диваном. К тому же я не испытывал никакого неудобства от того, что сидел на узкой и твердой деревяшке. Я вообще почти не ощущал поверхность реи, с которой соприкасалась моя задница – можно подумать, что я вообще ничего не весил! Голова не кружилась, страха высоты больше не было, и только на окраинах моего разума метались панические мысли о том, что надо бы испугаться. Я поспешно прогнал их прочь – пугаться сейчас было смертельно опасно, поскольку… Ну да, к этому моменту я был вынужден заподозрить, что все происходит наяву: обожаю закрывать глаза на очевидные факты, но в этой области у меня, увы, нет никаких талантов! Я осторожно посмотрел вниз. Пираты столпились вокруг мачты и задрав головы смотрели на меня. Кажется, они были по‑настоящему шокированы происходящим.
– Куляй суды, Маггот! – неуверенно предложил мне капитан.
Я понял, что он предлагает мне спуститься и мысленно скрутил кукиш перед его носом. Спускаться – еще чего не хватало! Я уже окончательно убедился, что не сплю, и еще я понял. что со мной случилось настоящее чудо, странное и как нельзя более своевременное. Больше всего на свете я хотел оказаться в одиночестве, подальше от страмослябских пиратов и их свиней. Что ж, это мне почти удалось! Я вспомнил, с каким отчаянием просил о помощи равнодушное небо над своей головой, повторяя чудесное слово Хугайда – я мог быть доволен: не такое уж оно было равнодушное, это самое небо…
– Ибьтую мэмэ, Маггот! Куляй суды! – Настойчиво повторил Плюхай Яйцедубович. Кажется, бедняга просто не мог смириться с тем, что на его глазах творятся такие странные вещи, и ужасно хотел одного: чтобы все встало на свои места.
– Обойдешься! – весело сказал я, болтая ногами и вовсю наслаждаясь собственной отчаянной храбростью. – Мне здесь нравится, – я вспомнил, что мой собеседник ничего не понимает и добавил – просто, чтобы сделать ему приятное: – Етидрєный хряп, Плюхай Яйцедубович!
Пираты дружно заржали. Кажется, мое выступление доставило им ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и мне тоже, чего греха таить!
С мачты я так и не слез: от добра добра не ищут. Мне было вполне удобно – как ни дико это звучит! – воздух здесь, наверху, казался неправдоподобно свежим, почти сладким, ветер старательно надувал яркий парус. Мы шли с хорошей скоростью, и я был почти уверен, что мы доберемся до острова Халндойн именно за десять дней, а не за двадцать, и уж тем более не за сорок! Внизу буянили господа пираты. Как я и предполагал, они напились вусмерть и теперь плясали на палубе, выкрикивая невнятные проклятия ни в чем не повинному звездному небу, и угрожая ему некими загадочными фуздюлями. Я был ужасно рад, что меня там нет: именно так я и представлял себе ад… Впрочем, я заметил, что сам капитан и еще несколько человек время от времени отрывались от вакханалии, чтобы совершить какие‑то осмысленные действия с такелажем и прочей мореходной хренью. Это внушало некоторую уверенность, что судьба корабля, как ни странно, находится во вполне надежных руках…
Сбылась вековая мечта интеллигента всегда быть выше обстоятельств! – весело сказал я сам себе на рассвете. – Кто бы мог подумать, что это может выглядеть именно таким образом! – после этого монолога я умудрился заснуть, и еще как крепко! Но я не упал – сам до сих пор не могу поверить, что такое возможно!
Мое высокое положение сделало меня самой привилегированной особой на пиратском судне. Меня боялись и уважали – это было совершенно очевидно. Каждое утро и каждый вечер мне приносили порцию хряпы и на коленях умоляли не побрезговать угощением. Когда пираты поняли, что я не собираюсь спускаться вниз (если честно, я просто очень боялся, что чудо закончится, я наконец‑то испугаюсь, не смогу залезть обратно и буду вынужден искать себе место для ночлега на грязной палубе), они впали в отчаяние, а потом нашли в своих рядах героя, который согласился доставлять мне еду. Героя звали Давыд Разъебанович, мне показалось, что он был самым веселым из пиратов – и самым горьким пьяницей: прочие страмослябы начинали гулять сразу после полудня, а Давыд Разъебанович вообще никогда не был трезвым, можно подумать, что его организм был своего рода самогонным аппаратом и самостоятельно вырабатывал алкоголь из всех поступающих в него ингредиентов – даже из воздуха. Дядя был опытным верхолазом и довольно редко падал с мачты – разве что, если очень уж сильно напивался. Но ему отчаянно везло: его полеты на палубу заканчивались без трагических последствий. Кроме мисок с едой он таскал мне венки из цветов и ленточек – точно такие же украшали загривки крашеных свинозайцев, Разумеется, я был тронут до глубины души…
Впрочем, вся еда тут же отправлялась в море, на радость его многочисленным обитателям: я совершенно не испытывал чувства голода. Но дело даже не в этом, аппетит – дело наживное, просто я ужасно боялся нарушить хрупкое равновесие, которое стало единственным смыслом моего нынешнего существования. Я так и не смог уяснить для себя природу случившегося со мной чуда, но прекрасно понимал, что оно может закончиться так же внезапно, как и началось, и тогда… Пикирующий полет на палубу вслед за героическим асом Давыдом Разъебановичем казался мне всего лишь лирической прелюдией к прочим сомнительным удовольствиям: чем больше я наблюдал сверху повседневную жизнь страмослябских пиратов, тем меньше мне хотелось вливаться в их дружный коллектив. Поэтому я старался быть осторожным – возможно, я перегибал палку, когда думал, что несколько кусков пищи снова сделают мое тело таким же тяжелым и неповоротливым, как прежде, но строгая диета казалась мне невысокой платой за странное, эксцентричное – и столь своевременное! – могущество. Правда, я все еще испытывал жажду, но эту проблему мы кое‑как уладили: я разыграл блистательную (для начинающего) пантомиму и с грехом пополам объяснил Давыду Разъебановичу, что хочу пить. Правда, поначалу он несколько раз приносил мне какую‑то жуткую самодельную брагу, я сердился, выливал ее на палубу и настойчиво требовал воды – странное дело, в этом мире проблемы с питьевой водой преследовали меня с маниакальным упорством! После того, как я научился настойчиво и отчетливо выговаривать популярные словосочетания вроде ибьтую мэмэ, уть влять, куляй ибуты мэмэ и совершенно феерическое словцо пундедрас, парень все‑таки уяснил, что мне требуется обыкновенная мокрая вода. Оказалось, что на страмослябском языке она называется мряка, и великолепный Давыд Разъебанович принес мне эту самую мряку в большой деревянной фляге. Вода была чистой, холодной и удивительно вкусной – приятный сюрприз… Само собой разумеется, через некоторое время у меня возникла небольшая физиологическая проблема. От фундаментальной проблемы такого рода меня спасала диета – и на том спасибо! Разумеется, я долго колебался прежде, чем решился помочиться сверху на палубу: воспитание не позволяло. По крайней мере, я изо всех сил старался дождаться ночи… Стоило мучаться: господа пираты не обратили на мое вопиющее хамство ровным счетом никакого внимания, поскольку их вечернее веселье было в самом разгаре!
С кем поведешься! – печально констатировал я. И строго сказал себе: – Только постарайся, чтобы это не превратилось в привычку!
Впрочем, были в моей жизни и куда более лирические моменты: дивные, долгие рассветы и закаты, когда три разноцветных солнышка поджигали горизонт с разных сторон, то одновременно, то по очереди – я никак не мог установить хоть какую‑то закономерность, создавалось впечатление, что местные светила сами решают, когда появиться на небе, и когда его можно покинуть… Я любовался пестрыми солнечными бликами на темно‑зеленой поверхности моря, а время от времени обитатели воды преподносили мне удивительные сюрпризы: однажды я увидел огромную фиолетовую летающую рыбу, раздувшуюся, как невероятный живой дирижабль, да еще с длинным щупальцем на брюхе, похожим на слоновий хобот – диковинная рыба постепенно худела и приближалась к поверхности воды, дело закончилось тем, что она нырнула и исчезла в темноте моря. Несколько раз моим ушам довелось услышать тихое пение: где‑то вдалеке звучали тоненькие, пронзительно щемящие голоса, которые могли принадлежать разве что осиротевшим ангелам – сначала я приписывал этим дивным звукам совершенно мистическое происхождение, но оказалось, что это пели забавные круглые рыбки, напоминающие маленькие арбузики: такие же зеленые и полосатые. Хугайда! – прочувствованно говорил я небу над своей головой, поскольку не знал другого способа сказать спасибо за эти невероятные вещи – маленькие, но бесценные подарки заплутавшему страннику…
На седьмой день путешествия я заметил на горизонте яркий полосатый парус. Господа пираты тоже его заметили и сие зрелище вызвало невиданное деловое возбуждение в их нетрезвых рядах. Плюхай Яйцедубович тут же ухватился за кормовое весло, а его подчиненные принялись осуществлять какой‑то непостижимый для моего сухопутного интеллекта маневр с парусом. Ну да, конечно! – обреченно подумал я. – Сейчас мы будем брать на абордаж этих бедняг, полосатиков, и никуда от этого не деться: такая уж работа у моих спутников… Меньше всего на свете мне хотелось стать свидетелем и невольным участником морского сражения. У меня была одна, единственная и неповторимая цель: как можно скорее добраться до обещанного Халндойна и упросить тамошних жителей отвезти меня на остров Хой, к загадочному всемогущему Варабайбе. Меня грела ни с чем не сравнимая уверенность, что с самыми малопривлекательными обитателями этого мира я уже благополучно перезнакомился, так что любые перемены теперь будут только к лучшему. Словом, предстоящее морское сражение представлялось мне досадной задержкой на пути к светлому будущему. Я подумал было, что мой авторитет сейчас так велик, что я вполне могу запретить своим спутникам отвлекаться на всякие пустяки вроде морского разбоя, но между нами по‑прежнему стоял непреодолимый языковой барьер: сомнительные словосочетания, которые я успел выучить, служили скорее для выражения эмоционального настроя, чем для разговора о конкретных вещах… Мне пришлось признаться себе, что проще пустить все на самотек, чем высказать этим милым людям свое мнение об их сомнительной затее.
Пока я предавался скорбным размышлениям о собственной лингвистической немощи, пиратский корабль уже пустился в погоню за своей жертвой. К моему величайшему сожалению, мы шли на хорошей скорости, и у ребят под полосатым парусом не было никаких шансов отвертеться от дружеского бриффинга без галстуков. Весело будет, если они окажутся грозными рубаками, перемочат на фиг этих бородатых красавчиков – и что я тогда буду делать? Плясать на рее какой‑нибудь устрашающий танец, чтобы они от меня отвязались? – удрученно подумал я. Впрочем, страмослябы были настроены оптимистически: бодро бряцали каким‑то примитивным оружием, смутно напоминающим раскормленные топоры, ржали так, что доски скрипели и нетерпеливо подпрыгивали на месте в предвкушении настоящей разминки. Эти существа отличаются безрассудной храбростью – просто потому что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть, – говорил о них мой приятель Вурундшундба, и у меня не было оснований сомневаться в его компетентности!
Часа через четыре мы все‑таки догнали этих бедолаг под полосатым парусом. Воинственный клич капитана: нафуздячим пудурасов! был тут же подхвачен его командой. Ребята творчески переосмыслили призыв своего начальника и ответили ему нестройным ибьтую мэмэ!, етидреный хряп! и илдук те у жупень! Люди на корабле с полосатыми парусами мне сразу понравились. Было в них некое внутреннее сходство с моим приятелем Мэсэном. Я не мог сформулировать, чем именно они были похожи, но животом чувствовал, что они слеплены из того же теста, что и хитрый болотный житель, великий охотник на дерьмоедов – и уж на их корабле мне бы вряд ли понадобилось творить чудеса и взбираться на мачту: с такими дядьками я вполне мог бы ужиться. К моему величайшему сожалению, их было катастрофически мало. Я сразу понял, что ребятам чертовски не повезло: страмослябские пираты, которых оказалось еще больше, чем я полагал после нескольких дней, проведенных на корабле, могли бы одолеть их даже вовсе без применения оружия – просто задавить массой. Исход боя был предрешен, и мне показалось, что это понимают все участники предстоящего мероприятия – понимают, но драться, тем не менее, все‑таки будут, поскольку так уж заведено…
Битва была короткой, отчаянной и, на мой вкус, очень уж неприглядной: когда несколько дюжин громил с гигантскими топорами начинают разбираться с горсткой хорошо вооруженных людей, обе стороны несут сокрушительные потери – лично я окончательно перестал понимать, на кой черт им всем это надо?! У меня был только один повод для положительных эмоций: мне не пришлось принимать в этом участия. Невелико утешение, но уж какое есть… Через полчаса мои приятели пираты окончательно переместились на территорию противника, а еще через полчаса они уже тащили на свое судно сундуки с чужим добром. Потом привели пленных – их было всего пятеро. Ребята тут же получили от меня приз зрительских симпатий: они действительно хорошо держались, без напускного героизма и ложного пафоса, но с настоящим философским достоинством побежденных в неравном бою – дескать, ладно, пока ваша взяла, а там видно будет… Надо отдать должное страмослябам: они вели себя вполне прилично и не проявляли жестокости по отношению к пленникам. усадили их на корме, аккуратно связав ноги, чтобы чего не вышло, тут же принесли им воду и еду, кому‑то дали чистое тряпье перевязать рану – одним словом, все было вполне гуманно и даже душевно.
Я внимательно следил за всем происходящим, поскольку твердо решил, что обижать пленников не дам. В случае чего, спущусь с мачты и устрою итальянский скандал с пощечинами – а там будь, что будет, – пообещал я сам себе. Мне и так было грустно, стыдно и противно от того, что я даже не попытался вмешаться раньше. Тоже мне – поднялся над обстоятельствами, нечего сказать… Один из пленников, наверное, почувствовал, что я их разглядываю, поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я с веселым ужасом почувствовал, что теряю равновесие. Уж не знаю, кто учил этого парня ворожить, и учили ли его вообще всем этим глупостям, но меня он сделал не сходя с места!..
Так бывает – очень редко, но все‑таки бывает. Однажды твои глаза встречаются с глазами незнакомца, и ты вдруг понимаешь, что этот человек мог бы стать твоим лучшим другом… черт, даже не так! Понимаешь, что незнакомец знает о тебе абсолютно все, да и ты знаешь его так хорошо, словно вы выросли вместе – и не потому, что вы оба такие уж великие ясновидцы, просто вы похожи, как бывают похожи близнецы, только это самое сходство не имеет никакого отношения к вашим лицам… Так бывает. Но чаще всего эти встречи не заканчиваются ничем – просто потому, что все мы – просто люди и живем среди таких же людей, которые каким‑то образом договорились, пришли к неписаному, но действующему соглашению о том, что два незнакомых человека не могут броситься навстречу друг другу с идиотскими улыбками и нечленораздельными восклицаниями: а вот и ты, наконец‑то! Считается, что это глупо и по меньшей мере неприлично. Так что обычно мы просто идем дальше своей дорогой, а незнакомец, который мог бы стать лучшим другом, ныряет в вагон подземки, и ничего не происходит, поскольку так принято – если уж и существует какой‑нибудь всемирный заговор, то вот вам его последствия… Но у меня был совсем другой случай. Я находился черт знает где: в мире, законы которого по‑прежнему оставались для меня абсолютной загадкой. Я понятия не имел, по каким правилам здесь следует играть, как принято вести себя в обществе, чтобы тебя не сочли сумасшедшим, и в данном случае невежество было мне на руку. Поэтому я кое‑как слез с мачты – нет ничего хуже, чем расхлебывать последствия собственного лунатического поведения без вмешательства бригады каскадеров и дежурной пожарной команды! Страмослябские пираты взирали на сие великолепное зрелище, распахнув рты, но сейчас мне не было до них никакого дела. С трудом находя общий язык с непослушными ногами, уже забывшими незамысловатую технику ходьбы по горизонтальной плоскости, я направился прямо к незнакомцу, сидевшему на корме вместе со своими товарищами по несчастью. Он оказался высоким, крепко сложенным дядькой средних лет, темноволосым, лысеющим, но моложавым – никаких морщин, кроме глубоких складок, резко очерчивающих рот. Его темные глаза сияли лукавым весельем – удивительно, если учесть обстоятельства, в которые он попал! – но выражение лица было вполне мрачным – возможно, оно просто казалось таким из‑за резко опущенных вниз уголков рта.
– Прийдется придумать, как вытащить тебе из этой передряги, дружище, – приветливо сказал я ему. Это выглядело так, словно я случайно встретил бывшего одноклассника. Он не удивился и, кажется, даже не обрадовался – просто серьезно кивнул мне, как старому приятелю.
– Уж ты‑то придумаешь, – уверенно сказал он. Немного помолчал и невесело усмехнулся: – Или не придумаешь… В любом случае, славно, что ты говоришь на кунхє, вот что я тебе скажу! А я все смотрел на тебя, гадал: неужели из Земли Нао человек? С одной стороны, одет как положено, а с другой – не похож ты на их брата. Я даже грешным делам, подумал – может, ты один из этих легендарных бродяг Хабода? И все пытался понять: как ты на эту поганую мачту взобрался? В любом случае, ты правильно сделал: все лучше, чем на грязной палубе с этими красавцами копошиться… А как тебя вообще занесло на страмослябский корабль? Тоже пленник?
– Ну уж нет! – почти испуганно открестился я. – Только этого мне не хватало!
Его спутники наблюдали за нашим разговором с немым изумлением.
– Встретил старого приятеля, Хэхэльф? – наконец неуверенно спросил один из них.
– Можно сказать и так, – невозмутимо кивнул он. И вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами – дескать, что хотите, то и думайте!
Разговор был прерван пиратским капитаном. Плюхай Яйцедубович лично явился полюбопытствовать: с какой стати я соблаговолил спуститься на палубу и не требуются ли мне какие‑нибудь жизненные блага вроде традиционной хряпы.
Куляй на хур! – строго сказал я ему. Капитан заулыбался до ушей, как любящий папаша, вслушивающийся в первый осмысленный лепет своего чада, а бандитского вида гном, сидящий на его плече счел своим гражданским долгом ответить мне целым потоком совершенно невоспроизводимых, но наверняка достойных всяческого уважения фразеологических оборотов: все они кроме, разве что, традиционного ибьтую мэмэ, были мне незнакомы. Я понял, что разговор не состоится и невольно перешел на кунхє, который уже казался мне моим родным языком.
– Я забираю себе этих людей, – решительно сообщил я капитану. Понял, что слов явно недостаточно, выразительно ткнул пальцем, указывая на пленников, потом сделал своеобразный загребающий жест обеими руками и постучал себя по груди кулаком. Плюхай Яйцедубович несказанно удивился и обрушил на меня очередной поток непонятной речи. Я в отчаянии воздел руки к небу, умоляя его об услугах переводчика.
– Он спрашивает, на кой мы тебе сдались, – неожиданно сказал объект моей внезапной магнетической привязанности – один из пленных назвал его Хэхэльфом, и я решил, что это и есть его имя.
– Ты понимаешь их язык? – обрадовался я.
– А, было бы что понимать, етидрєный хряп! – неопределенно отмахнулся он. И скромно добавил: – Конечно, я не великий знаток их лопотания, но несколько слов связать могу…
– Тогда скажи им, что я так хочу… Или еще лучше: скажи, что Вурундшундба мне велели обзавестись слугами… Одним словом, придумай что‑нибудь убедительное. Я не знаю, что это за народ, и какие байки им по душе!
– Так тебя к ним Мараха Вурундшундба пристроили? – уважительно уточнил он. И растерянно хмыкнул: – Ну и шутники, нечего сказать!
Потом он что‑то сказал капитану, который заранее присмирел, услышав слово Вурундшундба. Капитан внимательно выслушал перевод, задумчиво почесал в промежности и уставился на меня с почти благоговейным восхищением, покивал и нерешительно что‑то промямлил.
– Дело сделано, – спокойно сообщил мне Хэхэльф. – Теперь капитан с тобой торгуется. Он не хочет развязывать нам ноги, пока мы не прибудем на Халндойн. Боится, что мы начнем бузить… Ладно, пусть себе боится! До Халндойна всего‑то три дня пути, можно и потерпеть.
– Ну, раз ты так говоришь, значит можно, – улыбнулся я. – Скажи ему, что я согласен, пусть только оставит нас в покое… А ноги я вам и сам развяжу – какие проблемы? Только ночи дождемся…
– А зачем? – лениво возразил он после того, как капитан пиратов послушно удалился, обрадованный исходом переговоров. – Толку‑то… Здесь особо не погуляешь: шагу ступить некуда, вплавь до берега добираться глупо – если уж и так отпустят. Зачем нам лишние неприятности?
– Легко тебе говорить, Хэхэльф! – с упреком сказал другой пленник. Его глаза сверкали праведным гневом. – Это ведь не твой корабль разграбили поганцы… Перерезать бы им глотки ночью, когда напьются – и дело с концом…
– Ну, положим, мой корабль они бы и не догнали, – снисходительно ухмыльнулся Хэхэльф. – А даже если бы и мой… Знаешь, Бэгли, корабль – дело наживное. Его можно построить, или купить, а можно и украсть. А тело у меня всего одно и я предпочитаю не совать свою голову под топор пьяного страмосляба: неблагородное это оружие, да и смерть – глупее некуда!
– Не спорьте, – с досадой сказал им я. – Я рад, что могу вам помочь, ребята, но у меня в этом деле свой интерес: мне нужно как можно скорее добраться до Халндойна. Поэтому еще одна драка мне даром не нужна.
Сердитый Бэгли приуныл – понял, что праведная месть ему не светит. Остальные пленники поглядывали на меня с благодарностью и упреком одновременно: дескать, хороший ты парень, но мог бы проявить больше чуткости…
– Ну что, давай познакомимся, старый приятель! – весело предложил мой новый друг. – Я – Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, что на Халндойне.
– Кромкелет? – невольно улыбнувшись переспросил я. Дословно это словцо означало дырка в шлеме, но в устах Хэхэльфа оно прозвучало, как фамилия.
– Ага. Был у меня в свое время дырявый шлем, над коим весь Халндойн потешался. Вообще‑то я от него уже давно избавился, а вот имя в море не утопишь… С другой стороны, все к лучшему: на Халндойне кроме меня имеются еще два Хэхэльфа из Инильбы – надо же хоть как‑то отличаться от прочих! Ладно, со мной, вроде, все ясно, а как тебя‑то звать?
Я чуть было не брякнул, что меня зовут Макс, но вовремя прикусил язык.
– Ронхул, – я немного подумал, решил, что демонический имидж мне не повредит, и добавил: – Ронхул Маггот.
– Вот оно что! – присвистнул Хэхэльф. – А я‑то гадал: как ты там на рее разлегся?.. Ну, если демон, тогда ладно… И откуда ты такой взялся, если уж на то пошло?
– Это долгая история, – вздохнул я. И выразительно посмотрел на него: дескать, заснут твои спутники, тогда и поговорим. Он сразу понял, заговорщически улыбнулся мне краешком своего мрачного рта и с деланым равнодушием отвернулся, словно все уже было сказано.
Разумеется, на мачту я больше не полез: меня сейчас туда можно было загнать разве что под дулами автоматов. Наваждение рассеялось, я снова стал обыкновенным человеком, который отчаянно боится высоты и совершенно неспособен балансировать на тоненькой рее дольше нескольких минут кряду – а уж любоваться закатом, или сладко дремать под пение полосатых рыбок – и подавно! Впрочем, я не испытывал сожалений: теперь я знал, что наше путешествие подходит к концу, а страмослябские пираты, общество которых пугало меня, как компания старых зеков гимназистку, теперь сами старались обходить меня стороной, и даже лже‑свиней своих предупредительно отгоняли… И вообще, у меня наконец‑то появились хорошие предчувствия – впервые с того момента, как я обнаружил себя в камине этого чертова волхва, Таонкрахта. Мне очень понравился мой новый знакомец, этот Хэхэльф, бывший обладатель дырявого шлема. И самое главное: я был совершенно уверен, что наконец‑то нашел человека, который сможет – и, в отличие от всех этих странных могущественных ребят, гордо именующих себя людьми Мараха, захочет! – мне помочь. До наступления ночи мы оба почти все время молчали, порой лениво обмениваясь репликами с остальными пленниками, которые не умолкали ни на минуту, поскольку считали своим гражданским долгом обстоятельно высказываться о манерах, привычках, внешнем облике и поведении страмослябских пиратов – грех не присоединиться к такой дискуссии!
В ходе импровизированного семинара, посвященного этому удивительному народу, я узнал много нового и интересного. В частности, я с изумлением выяснил, что у страмослябов совсем нет женщин – не только на отдельно взятом пиратском корабле, а вообще нет. Мой закономерный вопрос о том, как они размножаются, спровоцировал длинную лекцию о скотоложстве, изобилующую натуралистическими подробностями. А когда я робко заметил, что эта версия не дает ответа на вопрос, откуда у них берутся дети, мне задумчиво ответили: а кто их знает… Общее мнение было таково, что страмослябы – вообще не люди, а очередное колдовство Мараха Вурундшундба, за которыми, оказывается, закрепилась слава самых мрачных шутников в этом мире… И еще я узнал, что судьба пленников – в том случае, если бы на их жизненном пути не встретился такой замечательный полезный парень, как я – была бы, конечно, весьма печальна, но отнюдь не столь ужасна, как я полагал. Рабство у страмослябов существовало и приветствовалось, но к работе по хозяйству пленников обычно не допускали (чтобы чего не испортили), а к участию в групповом пьянстве на многочисленных страмослябских праздниках, которых, если верить моим новым знакомцам, было чуть ли не больше, чем дней в году – тем более (чтобы недовольными рожами праздник не портили), так что жизнь страмослябских рабов представляла собой праздное размеренное существование. Собственно говоря, их и держали‑то только для того, чтобы хозяин мог похвастать перед соседями своей зажиточностью – дескать, вон сколько ртов кормлю! – и еще для того, чтобы они принимали участие в организованном обжорстве во время Снусова тыженя. Насколько я понял, Снусовым тыженем называли некий загадочный обряд поминовения усопших предков, во время которого хозяин дома и его домочадцы должны были сожрать как можно больше продуктов, поскольку страмослябские суеверия гласили, что вся пища, съеденная за эти дни в доме, неким мистическим образом отправится к покойным прародителям его хозяина, и тем прийдется обходиться этим пайком до следующего года. Понятное дело, что ради благополучия любимых покойников страмослябы шли на любые жертвы, вплоть до заворота кишок. Поэтому прожорливые чужестранцы были на вес золота, а скромных ребят с умеренным аппетитом после нескольких лет вышеописанной сладкой жизни обычно отпускали на волю и даже помогали выбраться из Страмодубов – так называется большое (и, насколько я понял, единственное) поселение страмослябов – на большую дорогу: чтобы места зря не занимали, никчемные…
Господа пираты то и дело появлялись в поле нашего зрения, как живые иллюстрации к рассказам моих спутников. Теперь, когда между мной и этими чудесными людьми встала невидимая, но непроницаемая стена моего демонического авторитета, который не позволял им приближаться ко мне на расстояние вытянутой руки и вообще не допускал никакого панибратства, они наконец‑то показались мне смешными и нелепыми персонажами, словно специально извлеченными из старинного лубочного анекдота. Даже на пике своего ежевечернего бурного веселья они не попытались наладить со мной душевный контакт, и вообще вели себя так, словно ни меня, ни их пленников нет на судне – я почти полюбил их за это! Правда, моя любовь подверглась серьезному испытанию, когда эти милые люди занялись хоровым пением.
– Куляймо, хрюги,
куляймо брады,
ибьтую мэмэ!
Куляй, Лабысло,
тудой и сюдой
к ибуты мэмэ…
Я попытался закрыть уши руками, но голосовые связки пиратов были сильнее моих жалких попыток укрыться от реальности.
– У‑га‑га‑га,
йоханый хряп,
ибьтую мэмэ! – дружно вопили они. И проникновенно повторяли:
– У‑га‑га‑га,
йоханый хряп,
ибьтую мэмэ!
Этот незамысловатый текст мне пришлось выслушать раз восемьдесят, и только после этого испытания небо сжалилось надо мной и даровало мне вожделенную передышку.
– Ну что, Ронхул Маггот, теперь поболтаем? – неожиданно спросил меня Хэхэльф, когда на палубе стало почти тихо: пиратские крики и пение сменились душераздирающим храпом, который, впрочем, вполне мог сойти за тишину – все познается в сравнении… Мне‑то казалось, что и Хэхэльф давным‑давно задремал, как и все его спутники, донельзя утомленные – не то давешним морским сражением, не то собственными бесконечными колкостями в адрес страмослябов. Я и сам уже начал было клевать носом, но услышав голос Хэхэльфа тут же встрепенулся: меня давно распирало – не то от многочисленных вопросов, не то просто от желания рассказать свою историю и как следует пожаловаться на судьбу. Черт, я отлично знаю, что нет занятия более глупого и недостойного, чем жаловаться, но у меня была минута слабости: мне просто позарез требовалось выговориться! И меня понесло. Моя минута слабости продолжалась часа два, не меньше. Хэхэльф слушал меня внимательно и почти не перебивал. Я чувствовал, что он верит каждому моему слову – не потому что этот дядя был доверчивым дурачком, конечно. Просто он чувствовал, что я говорю правду, и только правду – словно поклялся на библии в суде присяжных. Я действительно выложил ему все как есть – давно уже мне не доводилось говорить столько правды о себе за один присест, не разбавляя ее художественным вымыслом.
– Да, влип ты, Ронхул! – сочувственно подытожил он, когда я замолчал и уставился в темноту, опустошенный собственной словоохотливостью.
Я молча кивнул и глупо улыбнулся от облегчения: наконец‑то хоть кто‑то оказался способен оценить НАСКОЛЬКО я влип.
– Ничего, выкрутишься! – оптимистически пообещал мне Хэхэльф.
Я уставился на него с некоторым недоверием.
–Твоими бы устами, дружище!
– Ты представить себе не можешь, как тебе повезло, – серьезно сказал он. – Я – не какой‑нибудь там могущественный Ург и, уж тем более, не Вурундшундба, но я могу помочь тебе куда больше, чем все они вместе взятые. У меня, знаешь ли, полно добрых приятелей, которые запросто встречаются с Варабайбой, которого ты ищешь.
– Что?! – я ушам своим не поверил.
– Что слышал, – невозмутимо подтвердил он. – Для того, чтобы познакомиться с Варабайбой, не нужно быть таким уж великим героем. Достаточно быть своим человеком на острое Хой. А я там вырос.
– А говорил, что ты – из Инильбы на Халндойне, – улыбнулся я.
– Так оно и есть. Я – четвертый из сыновей бывшего владельца замка на острове в центре озера Инильба, так что можно сказать, что я и все мое семейство – дважды островитяне… Сейчас замок вместе с островом и озером впридачу перешел к моему старшему брату. А я там родился и жил, пока мне не исполнилось восемь лет. А потом я попал на Хой, к людям бунаба. Мой отец просто оставил меня у них в качестве заложника: так ему было нужно. Он заключил с ними какой‑то дурацкий договор. Полагаю, когда у человека больше десятка сыновей, ему уже почти все равно, что с ними случится: одним больше, одним меньше… Впрочем, все к лучшему! Я вырос среди бунаба, стал там своим, и могу сказать тебе, положив руку на сердце: когда я смотрю на своих братьев, выросших в родительском доме, я понимаю, как мне повезло!
– Пока я не оказался в камине у Таонкрахта, я тоже всегда полагал, что абсолютно все, что со мной когда‑либо случалось – к лучшему, – печально сказал я.
–Эй, Ронхул, я уже понял, что тебе хреново, и ты хочешь вернуться домой, – мягко сказал Хэхэльф. – И хватит на эту тему. Тебе еще не надоело сидеть с такой унылой рожей?
– Надоело, – невольно рассмеялся я.
– Ну вот и не сиди, – предложил он. – С таким настроением, как у тебя, хорошо вешаться, а не дела делать! Ты меня здорово выручил: насколько я знаю, из Страмодубов быстро не сбежишь, разве что уж очень повезет… Я застрял бы там на несколько лет, так что теперь могу считать себя богачом: словно получил эти несколько лет в подарок. Будет справедливо, если я потрачу небольшую долю этого богатства на твои дела, а потом займусь и своими – ничего, все успеется! Доставлю тебя на Хой, поработаю твоим переводчиком. Вот увидишь, все будет хорошо! Старый ндана‑акуса Вару‑Чару, один из тамошних правителей, принимает меня, как родного сына. Да оно почти так и есть: я вырос в его семье, и старик сам учил меня держать в руках и палицу гуки‑драбаки, и лук со стрелами, и флейту ута… Узнаешь, что такое бунабское гостеприимство. Вообще‑то, бунаба – народ суровый и своеобразный: одни считают их жестокими и бесчеловечными вояками, другие – лукавыми торгашами, третьи и вовсе – вздорными суеверными варварами… Но поверь мне: бунаба – удивительные существа. Можешь представить себе людей, которые живут в дружбе с сотворившим их богом?
– Не могу, – честно признался я.
– Ну вот, – веско сказал Хэхэльф. – А они так и живут. Именно в дружбе, заметь! Варабайба не требует от них ни поклонения, ни даже послушания, ни каких‑то жертв. А иногда на досуге он учит их замечательным вещам. Каждый бунаба – немножко колдун, а каждый бунабский колдун – непременно поэт, а каждый бунабский воин способен прослезиться, услышав печальную мелодию. Варабайба научил их не просто ходить по земле, а каждый день заново удивляться красоте мира… а они научили этому меня, и я им по сей день благодарен.
– Замечательный он мужик, этот твой Варабайба, хоть и бог! – искренне сказал я. – И бунаба, если верить твоим словам – лучшие из людей.
– Ну вот, и я о том же… Знаешь, я часами могу расхваливать своих друзей бунаба и сотворившего их бога, но лучше воздержусь. Сам все увидишь.
– Увижу, – согласился я. А потом решил, что могу задать ему совершенно бестактный вопрос, и у меня даже есть шанс рассчитывать на ответ. – Слушай, дружище, скажи мне только одно: ты ворожил, когда смотрел на меня, или это я сам купился на твою харизму?
– На мою… чего? – изумился он.
– Ох! Считай, что я имел в виду простое человеческое обаяние, – вздохнул я.
– Ну… На что ты купился – тебе самому решать. Я, конечно, поворожил маленько, – невозмутимо признался Хэхэльф. – Только это и ворожбой‑то не назовешь. Просто дружеское приветствие, принятое у бунаба. Самый короткий путь к чужому сердцу. Ты еще убедишься, что бунаба – ребята неулыбчивые, лица у них мрачные от природы. С таким лицом захочешь – не улыбнешься! Поэтому им пришлось изобрести незримую улыбку, ее еще называют сердечной улыбкой – потому, что доброе чувство передается прямо от сердца к сердцу, минуя рожу.
Я невольно рассмеялся: минуя рожу – это надо же!
– Одним словом, я намеренно пробудил в тебе дружеские чувства: ты был моей единственной надеждой. С этой бунабской ворожбой одно плохо, – невозмутимо добавил Хэхэльф, – на примитивных людей, вроде тех же страмослябов, эта ворожба не действует. Я уже пробовал – бесполезно. А с тобой этот номер прошел. Но я собираюсь честно расплатиться за твою услугу – я же сказал, что помогу тебе добраться до Варабайбы. Тот, кто платит по всем счетам, живет дольше…
– На что‑то в таком роде я и рассчитывал, – честно признался я. – То есть, мне, конечно, и в голову не приходило, что ты – свой человек на Хое, но я надеялся, что ты знаешь местные обычаи, или, по крайней мере, поможешь мне договориться с каким‑нибудь капитаном, который собирается плыть на Хой… Денег‑то у меня нет!
– Ну вот, значит от моей ворожбы ты только выиграл, – заключил Хэхэльф. – По крайней мере, капитана, который не станет требовать у тебя денег, ты уже нашел.
– А почему, в таком случае, ты плыл куда‑то на чужом корабле? – полюбопытствовал я.
– Ну, не все же на своем сиднем сидеть! – ухмыльнулся он. – Должно быть в жизни хоть какое‑то разнообразие!
Хэхэльф с сочувствием посмотрел на мою разочарованную рожу: я‑то ждал от него большой и интересной истории! – и примирительно добавил: – Это не моя тайна, Ронхул. Скажу одно: в земле Нао мой корабль знают все мореходы, а мне требовалось, чтобы никто не догадался, что я к ним пожаловал.
– Ясно, – кивнул я. И с удивлением подумал, что в этом прекрасном мире наверняка имеют место всяческие шпионские страсти и прочие интригующие вещи…
– Я посплю, пожалуй, – зевнул Хэхэльф. – И тебе советую. Что еще тут делать, если не спать?
Его совет был чудо как хорош. Я завернулся в волшебное одеяло Урга – все это время оно служило мне своего рода плащом – и уснул так крепко, что ни солнечный свет, ни утренняя активность страмослябских пиратов, ни их полуденная попойка, ни даже визит Плюхая Яйцедубовича с настойчивым предложением очередной порции хряпы не заставили меня вернуться в мир бодрствующих людей. Я проснулся уже под вечер, катастрофически ослабевший – не то от голода, не то от сна на солнцепеке – но совершенно спокойный и почти счастливый. Мне кружило голову замечательное ощущение, что мои скитания подходят к финишной прямой – хотя, никаким финишем в то время еще и не пахло, конечно…
– Ты всегда так долго спишь? – удивленно спросил Хэхэльф. – Вот это, я понимаю, настоящий демон!
– Не всегда, – вздохнул я. – Только после пяти дней жизни на рее…
– Ну тогда ладно, – усмехнулся он. – А то я уже испугался: жив ли?
– Жив, – твердо сказал я. – И мне это наконец‑то начинает нравиться.
– А ноги нам так и не развязал – обещал ведь! – с упреком сказал мне один из его спутников. Остальные тут же обратили ко мне укоризненные взоры. Можно было подумать, что я был инициатором нападения на их корабль страмослябских пиратов и вообще причиной всех мировых бед.
– Это я его отговорил, Бэгли, – невозмутимо соврал Хэхэльф. – Я же тебя знаю: полезешь с голыми руками на пиратов, затеешь новую драку. А я уже привык к мысли, что послезавтра ступлю на берег Халндойна, живой и свободный как ветер. Если желаешь, можешь рассказать об этом на ежегодном Совете Острова – я не против. Наши старейшины еще и прийдут ко мне с официальной благодарностью за спасение твоей глупой головы.
– Я тебе это припомню! – буркнул сердитый Бэгли.
– Вот такие у меня бестолковые кузены, Ронхул, – весело сказал мне Хэхэльф. – Впрочем, родные братья ничуть не лучше. А все потому, что у них было слишком беззаботное детство…
Потом у них завязалась продолжительная дискуссия, в ходе которой я имел возможность обогатить свой лексикон несколькими шедеврами местной брани, а также выяснил, что из моего друга Хэхэльфа вполне мог бы выйти толк, если бы не сомнительное воспитание, полученное им в процессе слишком продолжительного общения с бунаба. Я слушал их с удовольствием: во‑первых, беседа действительно была занимательной, а во‑вторых, она отчасти заглушала порядком надоевшие мне восклицания ибьтую мэмэ и куляй на хур, с завидным постоянством доносившиеся с носа корабля. Страмослябы уже приступили к очередной гулянке. На сей раз они не ограничились обыкновенным употреблением спиртных напитков, а носились друг за другом, с перемазанными чем‑то руками, пытаясь как следует раскрасить лицо своего ближнего. Те, кому было лень бегать, старательно покрывали узорами борта и палубу своего судна.
– Что это с ними? – нерешительно спросил я у Хэхэльфа. – Белая горячка наконец‑то покарала, или как?
– Я не знаю, что такое белая горячка, – Хэхэльф с видимым удовольствием отвлекся от спора со своими оппонентами, – но в любом случае это не белая горячка, а Узорная мазаница.
– Что? – ошеломленно переспросил я.
– Узорная мазаница, – невозмутимо повторил он. – У страмослябов чуть ли не каждый день какой‑нибудь праздник. Сегодня как раз – Узорная мазаница. Счастье, что страмослябы никогда не заставляют своих пленников принимать участие в их веселье. Считается, что мы недостаточно хороши для такой чести, хвала всем богам Хоманы!
– А их тут много – богов? – осторожно спросил я.
– Хватает, – неопределенно отмахнулся Хэхэльф. И неодобрительно покосился в сторону развеселившихся пиратов. – Это они пока разукрашивают друг друга соком ягод и соусом, а к ночи, как напьются окончательно, примутся мазать дерьмом.
– Настоящим, что ли? – недоверчиво переспросил я.
– А что, есть искусственное дерьмо? – с убийственной иронией осведомился Хэхэльф. – Какая, должно быть, полезная вещь! Небось, альганские алхимики придумали? Рецептом поделишься?
Я неудержимо рассмеялся: парень умудрился поднять мое настроение еще до того, как мы сошли с треклятого страмослябского крейсера – судя по всему, впереди меня ожидали хорошие времена… лишь бы пережить эту кошмарную узорную мазаницу!
– Если эти милые люди все‑таки решат, что я достаточно хорош для участия в их веселье, прийдется опять лезть на мачту! – отсмеявшись вздохнул я.
– Да нет, можешь расслабиться. Они же к тебе подойти боятся! – успокоил меня Хэхэльф.
– Все равно все вокруг дерьмом перемажут, – мрачно пообещал сердитый Бэгли.
– Счастье еще, что мы к ним на Бздох не попали, – заметил один из его товарищей.
– А это что такое? – оживился я.
– Ничего особенного, – так же мрачно отозвался Бэгли. – Сначала они несколько дней жрут какую‑то дрянь, а потом запираются все вместе в тесном помещении и испускают ветры. Кто не может больше там оставаться, выходит наружу и тут же напивается с горя, чтобы позабыть о своем позоре. А тот, кто выйдет последним, считается у них великим героем и самым достойным человеком – во всех отношениях. Я слышал, что некоторые пиратские капитаны теряли власть на своем корабле только потому, что не могли продержаться до конца.
Честно говоря, я был совершенно уверен, что меня разыгрывают, да еще и самым глупейшим образом – маленькая месть за то, что я дрых, как последняя сволочь и не потрудился развязать ноги своим подопечным. Но Хэхэльф, который явно держал мою сторону, невозмутимо кивнул.
– Не смотри на Бэгли зверем, Ронхул, он говорит чистую правду! Каких только развлечений не придумывают себе люди, верно? – сочувственно сказал он. – Ничего, Ронхул, сия чаша нас миновала. По крайней мере, мы не родились страмослябами, и этого у нас уже никто не отнимет!
– Спасибо, ты меня почти успокоил, – усмехнулся я.
Ночью жизнь окончательно стала невыносимой, поскольку предсказания моих спутников сбывались с угрожающей последовательностью: страмослябские пираты превзошли все мои представления о том, до какой степени может напиться живое существо, эти чудесные люди носились по палубе без штанов, которые мешали им справлять нужду где прийдется, и отчаянно вопили, кроме того они действительно начали мазать друг друга самым настоящим дерьмом: я очень хотел бы усомниться, но запах не оставлял мне такой возможности. Нас, впрочем, они не трогали. Но на корабле было слишком тесно, поэтому я невольно чувствовал себя участником их праздника и горько сожалел о временах, когда мог отсидеться на рее. У моих товарищей были железные нервы: они как‑то ухитрились уснуть, невзирая на все происходящее. Мне удалось сомкнуть глаза только на рассвете, когда утомленные собственным весельем страмослябы наконец‑то утихомирились.
Зато следующий день был на редкость спокойным и благостным. Пираты мучились похмельем и потихоньку отмывали свой корабль – к счастью, они не пожелали оставить все как есть. Признаться, я боялся, что ребята слишком дорожат своим искусством, чтобы соскребать его с палубы…
Ночью меня разбудил Хэхэльф.
– Хватит дрыхнуть, Ронхул! – прошептал он. – Есть дело.
– Что случилось? – встревожился я.
– Ровным счетом ничего, – успокоил меня он. – Наши приятели пираты сладко спят – кажется, даже на вахте никто не стоит. Впрочем, у них это вообще не очень‑то принято. Считается, что когда будет надо, капитан сам проснется – на то он и капитан. Да уж, что бы мы делали, если бы в мире не было дураков?.. А Халндойн уже близко. Видишь эти огни? Готов спорить на что угодно: это Койдо, самое паскудное местечко на Халндойне. Здешние жители всегда рады страмослябским пиратам, поскольку у них можно скупать по дешевке награбленное добро, а потом продавать его в глубину острова богатым беглецам из Земли Нао. Те, знаешь ли, великие охотники до всяческой роскоши!.. Очень удачно получилось, что мы пришли именно сюда: я оставил здесь свой корабль, когда напросился на борт к Бэгли. Мои люди еще удивлялись, что я не потрудился отправить корабль домой, в Сбо, а я почему‑то заупрямился и настоял на своем – как знал, что пригодится! Теперь нам не прийдется тащиться через весь остров на попутных речных суденышках… Но не это главное!
– А что? – я изо всех сил пытался окончательно проснуться, но у меня ничего не получалось.
– Главное – это сундук с кумафэгой, – драматическим шепотом сообщил он.
– Какой сундук?
– Тише, еще разбудишь Бэгли… – он встревоженно огляделся по сторонам и потребовал: – развяжи мне ноги, отойдем в сторонку, и я тебе все объясню.
Я достал из‑за пояса подарок Мэсэна, ужасный разбойничий нож. К счастью, он оказался не слишком тупым, так что я довольно быстро справился с толстыми веревками, которыми были замотаны ноги Хэхэльфа.
– Ох, наконец‑то можно встать, даже не верится! – он блаженно улыбнулся, немного размял мышцы и бодро вскочил. Только сейчас я понял, что мой новый приятель – вовсе не такой большой дядя, каким показался мне с первого взгляда – он просто производил такое впечатление, а на самом деле был ниже меня, не намного, но все‑таки…
– Иди сюда! – Хэхэльф поманил меня в носовую часть корабля, где никого не было, кроме трех лже‑свиней, спящих сладким сном, как и положено таким невинным созданиям природы. – Теперь слушай меня внимательно, – он говорил так тихо, что мне пришлось приставить свое ухо к его губам, чтобы слова стекали в него аккуратно, капля за каплей, и ни один звук не пролился мимо.
– Бэгли вез с собой сундук с кумафэгой, – торжественно сообщил мне Хэхэльф. – Его спутники об этом не знали, а я узнал – почти случайно. Страмослябы забрали этот сундук вместе с прочим добром. Но они не понимают, какое сокровище им досталось, поэтому не стали его прятать. Сундук стоит прямо на палубе: я проследил, куда они его поставили… Ты умеешь плавать?
– Умею, – кивнул я. – Вопрос в том, сколько прийдется плыть…
– Не слишком много, – обнадежил меня Хэхэльф. Один и без сундука я доплыл бы до берега за полчаса. С сундуком немного дольше, конечно… Ничего, вода сейчас теплая!
– А ты сможешь плыть с сундуком? – недоверчиво спросил я.
– Конечно! – невозмутимо согласился Хэхэльф. – Скажу больше: если бы выяснилось, что ты не умеешь плавать, я бы и тебя доволок. Но это было бы очень долго. Небось, до утра бы пробарахтались!
– Ладно, согласился я. – Не знаю, что это за кумафэга такая, но я уже понял, что тебе позарез приспичило присвоить этот сундук. Я не против: чем раньше я покину страмослябское корыто, тем лучше. Думаю, что доплыть до берега для меня – не проблема. Но что будет с твоими спутниками? Пираты согласились отпустить их со мной, но если меня не станет, они вполне могут решить, что пленников можно оставить при себе.
– Значит, такая у них судьба! – равнодушно сказал Хэхэльф. – Они славные ребята, но… Знаешь, Ронхул, такая удача, как целый сундук кумафэги, выпадает раз в жизни – или вообще никогда!
– Правда? – флегматично переспросил я.
– Ох, ничего‑то ты не понимаешь! – вздохнул он. – Даже если сундук пуст наполовину, и даже если оставшуюся половину мы поделим пополам, после этого мы с тобой все равно станем самыми богатыми людьми на Халндойне.
– Ценная, должно быть, штука, – все так же флегматично согласился я. – Ладно, ты меня убедил. Но давай я хоть ноги им развяжу, твоим несчастным спутникам! Может быть, у них хватит ума поутру прыгнуть в море и добраться до острова вплавь?
– Все может быть, – пожал плечами Хэхэльф. – А ты сможешь перерезать веревки так, чтобы они не проснулись? Неохота мне делиться! А уж если Бэгли проснется, он вообще захочет забрать все себе! Это же его добро… Из‑за этого сундука он и порывался устроить драку, хотя и дураку ясно, что это – безнадежное дело.
– Подожди, – попросил я, – дай мне подумать! Сейчас сообразим, как лучше… Вот, послушай!
Хэхэльф выслушал мое незамысловатое предложение, одобрительно кивая головой.
– А что, так даже веселее! – сказал он. – Мне нравится.
После этого он торопливо извлек из‑под груды грязных после давешнего праздника пиратских штанов чудовищных размеров сундук, словно специально созданный для транспортировки мелких слонов, осторожно спустил его на воду с помощью обрывков той самой веревки, от которой я его недавно избавил – мне пришлось ему помочь: проклятый гроб весил не меньше центнера! – и нырнул сам.
– Хочешь сказать, что ты даже с ЭТИМ можешь плыть? – с запоздалым недоверием спросил я.
– Я еще и не такое могу, – заверил меня Хэхэльф. – Давай, Ронхул, не задерживайся! Сейчас мне хочется как можно скорее оказаться на своем корабле – подальше от моего бедного, сердитого, ограбленного кузена…
Я и не собирался задерживаться. Честно говоря, в любой другой ситуации я бы вообще не стал рисковать, но я подозревал, что мне будет нелегко жить с мыслью, что мы с Хэхэльфом бросили хороших, в сущности, людей в страмослябском плену. Если бы ребята томились в пасти дракона‑людоеда, или были приговорены к расстрелу, я бы сделал ноги, не испытывая никаких угрызений совести, но оставить их наедине с людьми, раз в год празднующими Узорную мазаницу, да еще и какой‑то загадочный Бздох я не мог!
. Мой план был прост – проще не бывает. Я собирался реализовать на практике старый добрый лозунг: спасение утопающих – дело рук самих утопающих – только и всего. Я осторожно потряс за плечо одного из пленников. Как только он открыл глаза, я предостерегающе прижал палец к губам. Он понимающе кивнул и приготовился слушать.
– Мы уже возле Халндойна, – шепнул ему я. – Видишь огни? Хэхэльф утверждает, что это Койдо.
– Значит так оно и есть, – согласился тот. Оценивающе посмотрел на огни и оптимистически заявил: – До берега за час доплыть можно… А чего ты меня разбудил? До утра вроде далеко, можно было бы еще поспать… И где этот хитрюга Хэхэльф, если уж на то пошло?
– Тут, понимаешь, какое дело, – доверительно зашептал я. – Хэхэльф сказал мне, что подслушал разговор двух пиратов. Оказывается, они еще не решили, отпускать вас со мной, или нет. Вернее, сначала решили, а теперь засомневались, с похмелья. Поэтому я развязал Хэхэльфа, и он уже плывет к берегу. Я собираюсь к нему присоединиться.
– Да, лучше удрать, пока они спят… А почему ты не разбудил всех сразу? – удивился он. – Какие могут быть тайны между товарищами по несчастью?
– Потому что Хэхэльф сказал, что упрямец Бэгли непременно устроит драку, – объяснил я. – Хэхэльф говорит, что Бэгли за свое добро жизнь не пожалеет – ни свою, ни тем более чужую. Не знаю, ему виднее: они же двоюродные братья… А мне не хочется участвовать в очередном сражении. У меня куча своих проблем. Так что я сейчас отдам тебе свой нож – и делайте что хотите. А я пошел. Вернее, поплыл.
– Спасибо, – свистящим шепотом сказал мой потенциальный вечный должник. – Подожди еще секунду, Ронхул! Ты полагаешь, нам действительно не стоит будить Бэгли? Думаешь, он затеет драку?
– Откуда я знаю?! Он же ваш приятель, а не мой, – я пожал плечами. – Вам и решать.
– Да, озадачил ты меня, – вздохнул он, поспешно перерезая веревки на своих ногах. – Ладно, разбужу ребят – глядишь, вместе решим, как быть… В любом случае, спасибо.
– На здоровье, – сказал я, вскарабкиваясь на низкий борт корабля. – Делайте отсюда ноги, чем скорее – тем лучше, мой тебе совет!

Глава 8
Остров Халндойн

Вода действительно оказалась теплой – теплее воздуха. Хэхэльф ждал меня в темноте, покачиваясь на волнах рядом со своим драгоценным сундуком. К моему величайшему удивлению, сундук держался на поверхности воды, как перышко.
– А теперь постарайся не отстать! – весело сказал он.
Честно говоря, я подумал было, что парень несколько преувеличивает свои возможности – или же считает меня почти инвалидом. Ему‑то предстояло волочь за собой чудовищных размеров сундук, а все мои проблемы ограничивались легким свертком из тонкого одеяла Ургов и предусмотрительно завернутых в него ботинок – я пока не чувствовал себя готовым расстаться с этими сокровищами и мужественно приступить к разнашиванию какой‑нибудь новой пары обуви, которую еще надо было где‑то раздобыть… Но пока я придавал своему лицу подобающее выражение, чтобы торжественно заявить: уж я‑то не отстану! – Хэхэльф поплыл. В первое мгновение мне показалось, что он превратился в маленький моторный катер: живые люди с такой скоростью не плавают! Чудовищных размеров сундук каким‑то образом был вовлечен в движение: возможно, Хэхэльф толкал его перед собой, а возможно это была какая‑нибудь полезная разновидность местной магии – я ведь до сих понятия не имел, на какие чудеса способны местные жители. Вполне могло статься, что их возможности превосходят мое жалкое воображение…
До этой ночи мне казалось, что я плаваю как рыба. Если уж на то пошло, идиллические взаимоотношения с водой всегда были предметом моей законной гордости. Но сейчас мне предстояло серьезное испытание. Я и не мечтал выдержать его с честью. Единственное, что меня заботило – не отстать от Хэхэльфа настолько, чтобы потеряться. К счастью, у моего нового друга хватило предусмотрительности, чтобы иногда оглядываться, и благородства, чтобы останавливаться и ждать меня, когда это требовалось. Я‑то и мечтать не смел о передышке! Этот спортивный подвиг продолжался целую вечность – мой разум упорно твердит, что прошло не больше часа, но я решительно отказываюсь ему верить!
– Все, Ронхул! Живем! – с непередаваемым облегчением сказал Хэхэльф. – Вот он, мой Чинки!
Сначала я не понял, с чего это он так радуется: береговые огни действительно были совсем рядом, но мои ноги по‑прежнему не доставали до дна. И только потом я понял, что дно не требуется: мы подплыли к какому‑то парусному судну. По счастливой роже Хэхэльфа я понял, что это и есть его корабль. Хэхэльф вскарабкался на его палубу как некий фантасмагорический муравей – я еще не успел отдышаться, а мне в рожу полетела веревка, толстая, как домашняя колбаса.
– Привяжи сундук и лезь сюда, – крикнул он. – Один я его не вытащу.
– Вдвоем мы его тоже не вытащим, – мрачно сказал я, отряхиваясь от воды и пытаясь понять, как мне удалось за несколько секунд оказаться на палубе, рядом с Хэхэльфом. – Скажу тебе больше: эту дрянь и втроем вытащить невозможно, и даже вдесятером…
– Вытащим! – жизнерадостно заверил меня он. – Стоит только вспомнить, какие сокровища там сокрыты!
– А что, здесь больше никого нет? – растерянно спросил я.
– Откуда? – удивился Хэхэльф. – Я не такая скотина, чтобы приговорить свою команду сидеть в Койдо и ждать моего возвращения – я ведь даже примерно не знал, когда вернусь… Все дома, в Сбо! Ничего, завтра мы с тобой тоже там будем!
– Каким образом? – недоверчиво спросил я. – Ты хочешь сказать, что корабельная команда нужна для красоты, а для управления судном достаточно двух человек?
– Не дергайся, Ронхул! – усмехнулся он. – Для управления моим Чинки иногда бывает достаточно одного человека – если этот человек я… и если у меня есть кумафэга!
– Не понимаю, – честно заявил я.
– А тебе и не надо ничего понимать – сам все увидишь… Главное – затащить на палубу этот милый маленький сундучок, остальное уладится само собой, – заверил меня Хэхэльф.
Чертов сундук мы все‑таки победили – честно говоря, я и не надеялся! Я впервые в жизни умудрился заработать самые настоящие кровавые мозоли и теперь рассматривал свои ладони с тупым любопытством законченного идиота.
– А ты молодец, Ронхул! – искренне сказал Хэхэльф. – Сильнее, чем я думал. И плаваешь здорово.
Я тут же расплылся в горделивой улыбке, почему‑то покраснел и поспешил кокетливо откреститься от честно заслуженных лавров.
– Какое там здорово! Едва за тобой поспевал…
– Так то за мной! За мной вообще никто угнаться не может: бунабская школа, меня же не кто‑нибудь, а сам ндана‑акуса Вару‑Чару плавать учил, – равнодушно сказал Хэхэльф. В его голосе не было ни капли гордости – простая констатация факта. – Я‑то боялся, что с тобой прийдется плыть до рассвета, а ты меня удивил, – с искренним восхищением добавил он.
Я окончательно растаял: теперь Хэхэльф мог вить из меня веревки – в любом количестве.
– Ну, чего тянуть, сейчас распакуем наше сокровище, и вперед, в Сбо! – бодро сказал Хэхэльф. – В Койдо нам с тобой делать абсолютно нечего… по крайней мере, мне!
Он склонился над сундуком, немного повозился с замками – я не сомневался, что мой приятель справится с этой небольшой технической проблемой – откинул крышку и вдруг расхохотался так неудержимо, что я растерялся.
– Сейчас ты скажешь, что там нет никаких сокровищ – только драные пиратские штаны, как в какой‑нибудь дрянной комедии, – несчастным голосом сказал я. – Осталось понять, почему этот хлам так много весил…
– Не так все страшно, Ронхул, – сквозь смех выговорил Хэхэльф. – Кумафэга на месте – не так много, как могло бы поместиться в этот сундук, но на наш с тобой век хватит. Но тебя ждет хороший сюрприз. Смотри, какая прелесть!
Я заглянул в сундук и тоже начал ржать. Не могу сказать, что выходка судьбы показалась мне такой уж оригинальной – скорее она относилась к разряду бородатых шуток. Но когда я увидел в сундуке крепко спящего Давыда Разъебановича, его припухшая рожа показалась мне самым уморительным зрелищем всех времен и народов! Наверное, я смеялся еще и от облегчения: только сейчас до меня окончательно дошло, что в моей жизни остался один‑единственный страмосляб, да и тот попал в нее совершенно случайно. Давыд Разъебанович, сладко похрапывающий среди драгоценной кумафэги, милой сердцу моего приятеля Хэхэльфа, был своего рода жирной точкой, достойным закрытием страмослябского сезона.
– И что мы будем с ним делать? В море бросим? – сквозь смех спросил я.
– Можно и в море бросить, – задумчиво покивал Хэхэльф. – Но будет лучше, если мы его тихонько свяжем, чтобы поутру не разбушевался, и оставим при себе. Никогда не знаешь, что тебе может завтра понадобиться!
Только что я был уверен, что больше никогда в жизни не смогу выполнять физическую работу – даже снять с себя мокрую одежду казалось мне настоящим подвигом. Но мне пришлось принять активное участие в плетении веревочного кокона вокруг недомытого после Узорной мазаницы тела спящего пирата. Потом мы аккуратно разместили его тушу на корме, подальше от драгоценного содержимого сундука. Надо отдать должное Давыду Разъебановичу: он не доставил нам никаких хлопот, поскольку спал, как невинный младенец, упакованный в рекордное количество сухих памперсов. Впрочем, он и был в некотором роде младенцем, да еще и нетрезвым…
– Это и есть твоя кумафэга? – спросил я Хэхэльфа, с любопытством разглядывая маленькие мешочки из очень тонкой коричневой кожи, туго набитые чем‑то сыпучим. – Неужели это действительно такое великое сокровище?
– Боюсь, ты до сих пор не представляешь, ЧТО попало к нам в руки, – устало улыбнулся он. – Говорят, дуракам везет. На дурака ты не слишком похож, но твоя неосведомленность явно прибавляет тебе удачи!
Он развязал один из мешочков и высыпал на ладонь небольшое количество его содержимого: желтая с черными и красными вкраплениями смесь, похожая на мелкую чайную крошку.
– Это кумафэга, Ронхул, – веско сказал он. – Самая ценная вещь в этом мире! Или почти самая ценная. Ребята вроде меня едят ее, чтобы творить настоящие чудеса – это к вопросу о том, как мы будем добираться до Сбо без команды…Так что любой халндойнец догола разденется, чтобы заполучить один такой мешочек. Впрочем, я понимаю, почему Бэгли вез ее в землю Нао: там народ побогаче, да и желающих поколдовать куда больше, чем у нас… Впрочем, мои друзья бунаба тоже с радостью отдадут большие деньги за один такой мешочек. Когда бунаба едят кумафэгу, их посещают чудесные видения. Но обычно они покупают ее из более практических соображений: мажут кумафэгой носы диких зверей, и звери тут же становятся смирными и послушными, более того – они начинают понимать человеческую речь. Можно околдовать какого‑нибудь дикого азада и посылать его каждый день в лес, охотиться на литя. А если повезет, можно приручить больших птиц и обзавестись летающей колесницей – великая редкость в наших краях! Они – хозяйственные ребята, эти бунаба…
– Понятно, – удивленно кивнул я. И с любопытством спросил: – А что будет, если я съем немножко?
– Ты? Понятия не имею! – честно сказал Хэхэльф. – Может, ничего и не будет. Вот на людей Мараха, например, кумафэга вообще не действует – по крайней мере, так говорят. А может начнешь чудить… Так что прошу тебя: воздержись от экспериментов, пока не доберемся до Сбо, ладно?
– Я вообще не ахти какой любитель экспериментов такого рода, – вздохнул я. – Черт с ней, с твоей кумафэгой! Скажи лучше: у тебя здесь есть сухая одежда?
– Сколько угодно! Поройся в моей каюте, – Хэхэльф радушным жестом указал мне на распахнутую дверь палубной настройки, больше всего похожей на вигвам индейского вождя, сооруженный из дорогих узорчатых ковров. – Надевай, что найдешь, мне не жалко. И мой тебе совет: ложись‑ка ты спать, Ронхул Маггот. Ты сейчас похож на невыспавшегося утопленника, герой! Впрочем, делай, что хочешь – главное, меня не трогай. И не пугайся, если что‑то покажется тебе странным. Я собираюсь хорошенько поворожить. А теперь плохая новость, напоследок: если захочешь жрать, затяни пояс потуже: я не оставлял на корабле запасов провизии, а идти на рынок у нас сейчас нет времени. Вот бутылка местного вина в каюте имеется. Не сибельтуунгское сиреневое, конечно, но тоже очень даже ничего.
– Главное, чтобы не Альганское Розовое, – заметил я, с содроганием вспоминая вечеринку у Таонкрахта.
– Альганское Розовое у нас на Халндойне даже портовые нищие не пьют! – гордо сообщил Хэхэльф. – Мое вино – стоящая вещь. Весьма рекомендую, только смотри, чтобы тебе дурно не стало, на голодное‑то брюхо! Ничего, денек продержимся, а вечером, глядишь, и дома будем.
– Всего‑то? Ну, до вечера мы точно продержимся, – согласился я. – Если очень припечет, съедим нашего пленника – какое‑никакое, а все‑таки мясо!
– Говорят, страмослябы невкусные, – невозмутимо откликнулся Хэхэльф. – Я сам не пробовал, но готов поверить на слово!
– Я тоже, – рассмеялся я. И отправился переодеваться. Немного порылся в груде чужих вещей, наконец нашел рубаху из плотной жесткой ткани и такие же штаны. Одежда висела на мне как на вешалке: по сравнению с моим приятелем Хэхэльфом я начал казаться себе весьма хрупкой конструкцией. Но вещи были сухие и теплые – счастье, о котором я и мечтать не смел!
Я вернулся на палубу, аккуратно развесил свои мокрые шмотки и одеяло Ургов: давешний скоростной заплыв на длинную дистанцию вполне можно было считать большой стиркой – и правильно, надо же когда‑то и этим заниматься… Хэхэльф сидел на палубе и сосредоточенно доедал содержимое вскрытого мешочка. Обернулся ко мне, невольно улыбнулся и озадаченно покачал головой.
– Ты похож на голодное привидение, Ронхул! – весело сообщил он.
– Сам просил тебя не отвлекать, и сам же отвлекаешься, – проворчал я. В глубине души я подозревал, что вид у меня тот еще, но хихиканье Хэхэльфа окончательно выбило почву из‑под моих ног.
– Тут не захочешь, а отвлечешься! – ехидно сказал он. – Да не переживай ты так: завтра переоденешься в свое барахло, и снова станешь приличным человеком…
Потом Хэхэльф отвернулся, умолк и плашмя улегся на палубу. Со стороны это выглядело так, словно он внезапно заснул. Я немного посидел, разглядывая постепенно светлеющее небо, и понял, что больше всего на свете хочу принять горизонтальное положение. Идти в вигвам, как я про себя окрестил капитанскую каюту, мне почему‑то не хотелось, так что я вытащил оттуда здоровенный кусок толстой шерстяной ткани, каковой мог с горем пополам сойти за одеяло, постелил его прямо на палубе, на максимальном расстоянии от неподвижного тела Хэхэльфа – раз уж меня просили не мешать! – и свернулся клубочком на этом жестком ложе, как старый усталый пес на подстилке. Впрочем, по сравнению с моим существованием на страмослябском корабле это было почти райским блаженством!
Стоило мне закрыть глаза, как палуба подо мной пришла в движение. То есть, устилающие ее доски не зажили каждая своей жизнью, как в каком‑нибудь недорогом, но душещипательном фильме ужасов, да и не было никаких палубных досок, поскольку корабль Хэхэльфа был сделан не из дерева, а из какого‑то странного материала матово‑черного цвета – я вполне мог бы счесть его пластиком, если бы употребление данного термина в условиях мира Хомана не казалось мне безнадежным идиотизмом! Только чудовищная усталость помешала мне допросить Хэхэльфа и выяснить, из какой‑такой загадочной хрени сооружен его ненаглядный Чинке, и теперь я был вынужден развлекаться построением самых несусветных гипотез на сей счет. Так или иначе, а я почувствовал, что корабль оживает. Я тут же распахнул глаза. Визуальная информация полностью соответствовала моим физическим ощущениям: парусник Хэхэльфа решил отправиться в плавание без посторонней помощи. Я глазам своим не верил: светло‑коричневый парус совершенно самостоятельно принял нужную форму и тут же наполнился ветром, такелаж деловито ползал по реям, как стайка шустрых, но безобидных змей. Мы больше не стояли на месте, мы двигались – пока еще очень медленно, но скорость постепенно увеличивалась – да что там, не так уж и постепенно! Через полчаса мы уже мчались на полной скорости – ни дать, ни взять, корабль‑призрак, Летучий Голландец местного разлива. Собственно говоря, я даже не имел морального права удивляться по этому поводу: Хэхэльф честно предупредил меня, что собирается поворожить. Поэтому я просто смирился с происходящим. Какой‑то парень из небесной канцелярии тут же выписал мне премию за это мудрое решение: мне удалось заснуть, да так сладко – слов нет!
Впрочем, мое счастье было недолгим. Меня разбудили истошные вопли: ибьтую мэмэ, етидрєный хряп, ща усех зафуздячу, – и все в таком духе. Спросонок я решил было, что все еще нахожусь на пиратском корабле, заткнул уши и попытался поймать за хвостик ускользающее сновидение. Охота не удалась: очередная гневная тирада вспугнула мою драгоценную добычу. Но нет худа без добра: я окончательно проснулся и с неописуемым облегчением вспомнил, что страмослябская эпопея уже перекочевала в мой личный архив, в траурную папку под грифом вспоминать как можно реже. Орал, разумеется, наш пленник.
– Связать‑то мы его связали, а рот не заткнули – и где были наши несчастные мозги?! – возмущенно пробормотал я себе под нос. Встал, помотал головой, пытаясь отогнать своего приятеля Морфея, который внезапно решил, что ему не хочется со мной расставаться, и теперь активно скребся в мою дверь, как блудный, но любимый кот. Кое‑как оклемавшись, я потащился на корму. Вообще‑то, я не слишком надеялся, что мне удастся утихомирить несчастного Давыда Разъебановича, которого, по большому счету, можно было понять. Думаю, что даже его богатая приключениями пиратская жизнь редко преподносила ему такие сюрпризы. Но я чувствовал, что обязан хотя бы попытаться. Во‑первых, я сам был не в восторге от этого концерта, а во‑вторых, опасался, что вопли нашего неугомонного пленника рано или поздно нарушат таинственную медитацию моего приятеля Хэхэльфа, благодаря которой наш корабль совершенно самостоятельно и в высшей степени жизнерадостно несся по темной зелени моря, словно его снабдили мощным мотором.
– Ибьтую мэмэ, Давыд Разъебанович! – строго сказал ему я. К моему величайшему изумлению пират тут же притих и уставился на меня почти с надеждой. Не знаю уж, что его успокоило: знакомая рожа, или сладостные звуки родной речи.
После этого между нами воцарилось напряженное молчание. Я очень хотел объяснить пленнику, что кричать не надо, и тогда все будет хорошо, но мне явно не хватало словарного запаса. Так что я ограничился языком жестов: приложил палец к губам и сделал страшные глаза. Пират растерянно моргнул и уставился на меня мутными младенческими очами. Но стоило мне отойти на несколько шагов, как он тут же снова принялся сотрясать воздух шедеврами своего великого и могучего языка.
Я вернулся и снова скорчил угрожающую рожу. Давыд Разъебанович тут же заткнулся и устремил на меня бессмысленный взор, полный немого обожания. Я понял, что мне прийдется сидеть рядом с этим существом, пока мы не доберемся до места назначения – или слушать его вопли, на выбор! Оба варианта не вызывали у меня энтузиазма. Впрочем, через несколько секунд меня осенило. Я почти бегом отправился в каюту Хэхэльфа, перевернул там все вверх дном, но нашел‑таки бутылку вина, неосторожно порекомендованную мне гостеприимным хозяином. Я не был уверен, что это – настоящий выход из ситуации, но хоть какая‑то передышка была мне гарантирована! Я вернулся к нашему крикучему пленнику, на ходу откупоривая бутылку. Без долго предисловия сунул горлышко бутылки в распахнутый рот Давыда Разъебановича – так суют соску разбушевавшемуся младенцу. Через несколько секунд на его лице появилась блаженная улыбка.
– Ибьтую мэмэ, Маггот! Фузденец! – прочувствованно пробормотал он и умолк, сосредоточившись на любимом занятии. Я с облегчением перевел дух и пошел проверять, не высохла ли моя одежда. Оказалось, что свежий морской ветер сделал свое дело не хуже автоматической сушилки, так что я мог позволить себе расстаться с нелепой пижамой своего благодетеля Хэхэльфа и снова стать человеком. Да и мои драгоценные ботинки были в полном порядке, невзирая на давешнее купание – все‑таки мне с ними чертовски повезло! Волшебное одеяло Ургов тоже высохло – как раз вовремя, я уже начал зябнуть.
Жизнь была прекрасна и удивительна: опустошив бутылку вина, наш пленник не возобновил свои душераздирающие вопли, а тут же крепко заснул – я и надеяться не смел на такую удачу! Хэхэльф по‑прежнему пребывал в трансе, так что я мог наслаждаться молчанием и одиночеством – после круиза в обществе страмослябских джентльменов я научился ценить эту роскошь!
Как все это напоминает времена моей молодости, – весело подумал я, – один приятель пьян в стельку, другой обожрался какой‑то психотропной дряни, а я, как всегда, трезвый, голодный и счастливый, что меня наконец‑то оставили в покое. Осталось только уставиться в небо пылающим взором и написать какой‑нибудь дрянной стишок о любви, смерти и римских патрициях периода упадка заодно – чтобы казаться хоть немного образованнее, чем на самом деле!
Идея уставиться в небо пылающим взором была не так уж плоха, поэтому ее я немедленно привел в исполнение, а вот от писания стихов все‑таки воздержался: иногда мое самообладание – это что‑то! Вместо того, чтобы рифмовать всякие дурацкие строчки, я просто тихо шепнул: Хугайда, – и вздрогнул, когда ласковое прикосновение ветра к моей щеке показалось мне намеренным и осознанным жестом, а не заурядным перемещением воздушных потоков… Честно говоря, мне было так хорошо на мокрой от брызг палубе несущегося неизвестно куда пустого корабля, что я заранее смирился со всеми грядущими выходками моей полоумной судьбы: если уж эта стерва рассщедрилась на такой подарок, значит ей все можно!
Когда маленькие разноцветные солнышки одно за другим поспешно поползли вниз, я увидел, что мы приближаемся к берегу. То есть, берег я видел в течение всего путешествия – линия горизонта слева по борту была значительно толще и темнее, чем ей положено, и я решил, что это и есть побережье острова Халндойн. А теперь эта толстая темная черта постепенно приближалась. Я тут же переместился на нос корабля и во все глаза уставился на гипотетическую землю, изо всех сил пытаясь разглядеть хоть какие‑то подробности.
Нет зрелища, более завораживающего, чем незнакомая земля – особенно, если она открывается твоему взору с кокетливой неторопливостью профессиональной стриптизерки. Только что твой взгляд зацепился за темно‑зеленую точку, а через несколько минут это крошечное пятнышко вырастает и начинает пениться, как закипающее на медленном огне варево старой колдуньи – и ты сам не понимаешь, каким образом оно превращается в густую рощу незнакомых деревьев, а светлые крупинки, разбросанные по темному фону, вдруг оказываются уютными одноэтажными домиками – кажется, еще немного, и ты сможешь разглядеть в окнах лица их обитателей… Я сам не заметил, как почти влюбился в этот берег – иногда очаровать меня бывает легче легкого…
– Етидрєный хряп! – нерешительно пробормотал Давыд Разъебанович.
Он все‑таки проснулся и теперь пытался смириться с реальностью, используя все имеющиеся в его распоряжении подручные средства. Впрочем, он не слишком шумел: наверное, окончательно уяснил, что его дело пахнет керосином, и утратил свой обычный задор. Я все взвесил, и решил, что могу позволить себе роскошь оставить все как есть: очень уж мне не хотелось с ним общаться.
– Это и есть Сбо, Ронхул! Нравится? – Хэхэльф неслышно подошел ко мне сзади, пока я распахнув рот рассматривал экзотическую толпу, собравшуюся на берегу. К этому моменту между нами и землей оставалось не больше сотни метров – наше путешествие благополучно завершилось, я и опомниться не успел.
– Нравится, – согласился я. – Сам не знаю, почему, но нравится. Скажу тебе больше, я просто в восторге! Уже часа два стою здесь, как приклеенный, глаз отвести не могу.
– Я тоже люблю Сбо, – кивнул он. – Хорошее местечко… Ох, как жрать хочется – передать тебе не могу! Да и спать тоже. Все‑таки тяжелая это работа – ворожба! Тяжелее не бывает… – он отчаянно зевнул, наглядно доказывая свое утверждение.
– Этот красавец сильно бузил? – лениво спросил он, махнув рукой в сторону кормы, где томился наш пленник. – Дурни мы с тобой, Ронхул, что не заткнули ему пасть, пока он спал! В какой‑то момент я почувствовал, что он мне мешает, но он почти сразу угомонился – или я перестал обращать внимание на его вопли? В любом случае, все обошлось!
– Это я его угомонил, – гордо заявил я. – Помнишь бутылку вина, которая лежала в твоей каюте? Ты был столь любезен, что предложил мне ее опустошить… Так вот, я решил, что ему нужнее.
– Тоже мне, умник! – проворчал Хэхэльф. – Такое хорошее вино – и в такую никчемную глотку!
– Не слишком высокая плата за несколько часов абсолютной тишины, – заметил я.
– Твоя правда, – усмехнулся Хэхэльф. – Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас жрать будем, Ронхул! Причем не какую‑нибудь дрянную страмослябскую хряпу, а солено‑квашеную умалу по‑халндойнски, и копченую грудку питупа, и свежий салат из молодых стволиков фафуды, и жареную халдобу с медовой подливкой… ох, у меня слов не хватает! Самый лучший трактир в Сбо – в нескольких шагах от причала. А хозяйничает там старая бунабская ведьма – суровая, как трезвый альганец, но самая лучшая повариха на всех островах Хомайского моря!
– Выразить не могу, как ты меня вдохновил, – прочувствованно сказал я. – Сейчас плюну на все и отправлюсь туда вплавь: сил моих нет ждать, пока ты причалишь, как положено.
– Как хочешь, – усмехнулся Хэхэльф. – А я предпочитаю немного потерпеть и остаться в сухой одежде. – Кроме того, ради тебя, Ронхул, я готов почти на все – но бросить без присмотра сундук с кумафэгой? Никогда!
– Ты прав, – вздохнул я. – Ладно, стисну зубы и постараюсь не думать, что это за жареная халдоба такая.
– Рыба, – мечтательно сказал Хэхэльф, – просто самая большая рыба из всех, что водятся в этом замечательном море, размером с хорошую лодку, и клянусь древними ветрами, сегодня я сожру ее целиком!
– А что такое салат из молодых стволиков фафуды? – во мне внезапно проснулись мазохистские наклонности, и я с замирающим сердцем ждал ответа.
– Просто салат, – нежно вздохнул Хэхэльф. – Ломтики фафуды хрустят на зубах и таят во рту… Ох, Ронхул, ну что тут можно сказать?! Пока не попробуешь, не узнаешь…
К счастью, эта пытка продолжалась не слишком долго. Через полчаса мои ноги соприкоснулись с черной землей Халндойна, гладкой и твердой, как титановое покрытие. Хэхэльф последовал за мной, волоча за собой наш бесценный трофей. Теперь, когда мы извлекли из сундука Давыда Разъебановича, его вполне можно было поднять в одиночку, невзирая на внушительные размеры. Кумафэга оказалась почти невесомой.
Потом меня закружил вихрь новых впечатлений: Хэхэльфа тут же окружили здоровенные дяди, такие же симпатичные, как он сам. Насколько я понял, какая‑то часть этих ребят была из его постоянной команды, остальные – просто приятели. И вообще у меня создалось впечатление, что все жители Сбо не просто знакомы друг с другом, а связаны между собой дружескими, почти родственными узами. Что потрясло меня больше всего: все они были абсолютно нормальными людьми – почти такими же, как мои друзья, оставшиеся в неопределенном где‑то, или когда‑то. До сих пор все мои новые знакомые в этом мире оказывались совершенно эксцентричными типами – за исключением, разве что, Мэсэна, который, впрочем, скорее всего просто показался мне нормальным человеком – по сравнению с Таонкрахтом, его двухголовым приятелем Гальтом‑Бэтэнбальдом и светящимися в темноте великанами Ургами… Разумеется, Хэхэльф знакомил меня со всеми, кто встречался на нашем недолгом пути к трактиру. И разумеется, я не запомнил ни одного имени: информации оказалось слишком много, так что в моей бедной голове тут же сработали какие‑то таинственные предохранители, и я вообще перестал фиксировать происходящее – да и осознавал‑то это самое происходящее постольку‑поскольку… Впрочем, все к лучшему: мой опыт уже неоднократно показывал, что когда я начинаю функционировать в режиме автопилота, окружающие тут же охотно впускают меня в свои сердца, а вот когда мой разум честно приступает к своим обязанностям, в моих взаимоотношениях с прочими членами человеческого сообщества возникает некоторая напряженность…
Но этим вечером все было в полном порядке: я умудрился впасть в полубессознательное состояние, не выпив почти ни капли вина: слишком много еды и еще больше новых впечатлений произвели на меня совершенно сокрушительный эффект. Самым грандиозным событием вечера для меня стал торжественный вынос обещанной жареной халдобы. Не знаю, что впечатлило меня больше: гигантские размеры подрумяненной рыбины, блюдо с которой едва поместилось на длинном столе, за каковым сидело не меньше дюжины человек, не считая самого Хэхэльфа, который восседал во главе стола верхом на драгоценном сундуке, или хваленая хозяйка трактира, невообразимо угрюмая пожилая женщина, одетая только в цветастую юбку и массивное драгоценное ожерелье, с грехом пополам прикрывающее голую грудь. Эта потрясающая дама умудрилась подать нам сие чудовище, не прибегая к посторонней помощи, и мой разум до сих пор отказывается смириться с этим вопиющим фактом. Не могу сказать, что Хэхэльф выполнил свое обещание и съел халдобу в полном одиночестве, но четверть он одолел без посторонней помощи, за это я ручаюсь!
В какой‑то момент я вспомнил о нашем несчастном пленнике и вбил себе в голову, что его надо покормить. С Хэхэльфом случился приступ гомерического хохота, но я настоял на своем. Глаза бы мои не видели эту страмослябскую рожу, но я почему‑то не мог смириться с мыслью, что где‑то поблизости находится несчастное, голодное живое существо, тщетно оглашающее окрестности жалобными воплями ибьтую мэмэ. В довершение ко всему я вспомнил, что именно Давыд Разъебанович таскал мне воду и ненужную в моем тогдашнем положении еду все время, пока я сидел на рее, и мне припекло немедленно отплатить ему за эти мелкие услуги. В конце концов Хэхэльф понял, что меня легче убить, чем переубедить, и быстренько организовал небольшую спасательную экспедицию на Чинки во главе со мной, любимым. Меня сопровождали два симпатичных мордоворота, которые оказались его матросами. Мордоворотам был дан приказ тащить пакеты с гостинцами для нашего пленника, следить, чтобы я не свалился в воду и не сунулся на чужой корабль, и вообще доставить меня обратно в трактир целым и невредимым. После того, как я убедился, что связанные руки не мешают Давыду Разъебановичу жадно поглощать шедевры халндойнской кухни – этот неуклюжий с виду дядя изгибался, как шланг! – я утратил интерес к собственной благотворительной миссии и запросился обратно. Надо отдать должное хэхэльфовым матросам: один из них повел меня в трактир, а другой остался рядом с пленником: следить, чтобы тот не подавился на радостях, я полагаю…
Когда я проснулся в совершенно нормальной человеческой кровати, да еще и с гудящей, словно с перепоя головой, я чуть было не решил, что все в порядке: старый бродяга Макс вспомнил свою развеселую юность, перебрал на дружеской пирушке, всю ночь мучился кошмарами, но теперь проснулся, так что все хорошо… Правда уже через несколько секунд я вспомнил, что дружеская пирушка действительно имела место, но веселился я в обществе некоего симпатичного господина Хэхэльфа Кромкелета из Инильбы и его старинных приятелей, в населенном пункте под названием Сбо, на острове Халндойн, так что и проснулся я не где‑нибудь, а именно на острове Халндойн, будь он неладен, в доме этого самого Хэхэльфа, состоящего почти исключительно из спален для гостей: вчера ночью мне пришлось решать, в какой из доброго десятка комнат я возжелаю бросить свои ни на что не годные к этому моменту кости… Вот черт, размечтался: дома он оказался, видите ли! Несколько минут я провел совершенно бездарно: изволил предаваться глубокой печали. К счастью, мне не удалось сконцентрироваться на этом сомнительном удовольствии.
– Нет, все‑таки ты великий мастер дрыхнуть, Ронхул Маггот! – в голосе появившегося на пороге Хэхэльфа звучало искреннее уважение. – И ведь не пил почти вчера, а проспал почти до заката!
– Почти до заката? – Изумился я. – Ничего себе! А я‑то пытаюсь понять, с какой радости у меня голова гудит…
– С пережору! – жизнерадостно объяснил Хэхэльф. – Ты же половину халдобы сожрал – и не подавился!
– Насколько я помню, это ты сожрал половину халдобы! – возмутился я.
– Ну да. А ты – другую половину, – невозмутимо объяснил он. – Ладно, вставай. Если хочешь умыться, ступай во внутренний дворик, сегодня тепло, можно искупаться в бассейне. А если замерзнешь – рядом с бассейном стоит бочка с горячей водой. Умоешься – приходи на кухню: во‑первых, я собираюсь перекусить, а одному мне скучно, а во‑вторых… Одним словом, есть разговор.
Я пулей полетел умываться. Дом Хэхэльфа здорово напоминал знаменитый критский Лабиринт: такого количества запутанных коридоров и маленьких уютных тупичков‑комнаток, могло бы хватить на целое общежитие, а Хэхэльф, насколько я понял, жил здесь один, если не считать маленького хмурого старичка – не то слугу, не то просто сторожа, с которым я столкнулся в коридоре. Кое‑как умывшись, я устремился на кухню, сгорая от любопытства и с удовольствием отмечая, что от моего мрачного утреннего настроения не осталось ничего, кроме легкого удивления: дескать, и как это меня угораздило загрустить?! Дорогу я нашел по запаху. Кухня оказалась отдельным маленьким строением в глубине двора. Там царил идеальный порядок – обычно кухня в холостяцком жилище выглядит несколько иначе. Хэхэльф восседал за длинным деревянным столом и с удовольствием пил что‑то из большой темной кружки. Над кружкой поднимался ароматный пар. Я подумал было, что это что‑то вроде чаепития, своего рода файв о’клок, но оказалось, что он наворачивает густой горячий бульон. Я немного посомневался: суп с утра?! – а потом плюнул на свои предрассудки и присоединился.
– Так что за разговор? – нетерпеливо спросил я. – Мы уезжаем?
– Уезжаем, конечно, – лениво ответил он. – Но не сегодня. И не завтра – ты уж извини! Через пару дней. Сначала я должен избавиться от кумафэги. С таким сокровищем чем скорее расстанешься, тем проще живется.
– Избавиться?! – я ушам своим не поверил.
– Продать, а не выбросить, если ты это имеешь в виду, – усмехнулся он. – Трудно быстро найти покупателей на такую дорогую штуку, но можно. Собственно, о том и разговор. Тебя устроит, если часть твоей доли будет отдана не деньгами, а недвижимостью?
– Какая часть? – искренне изумился я. Потом до меня начало доходить, и я осторожно переспросил: – Ты хочешь сказать, что в этом сундуке есть и моя доля?
– Ничего себе! – опешил Хэхэльф. – До сих пор я думал, что ты начнешь возмущаться, если я отдам тебе всего треть, а не половину: все‑таки сундук приметил я, да и тащил его тоже я – по большей части… С другой стороны, если бы ты не развязал мне ноги, вообще ничего не получилось бы, так что ты вполне мог потребовать половину!
– Ты сам знаешь, что мне на самом деле требуется, – улыбнулся я. – Вообще‑то я жадный парень, но не настолько, чтобы забыть, что я нахожусь в совершенно чужом мире, и вцепиться в глотку человеку, который готов помочь мне найти дорогу домой… Так что забирай все, дружище!
– Нельзя, – упрямо сказал Хэхэльф. – Нужна тебе твоя доля, или нет, а мое дело – честно разделить добычу. В противном случае, украденное не пойдет мне впрок, удача отвернется – можно сразу пойти и повеситься, поскольку впереди не светит ничего хорошего!
– Не преувеличиваешь? – недоверчиво спросил я, ставя на стол пустую кружку.
– Не преувеличиваю, – флегматично откликнулся он. – В общем, как хочешь, Ронхул, а треть кумафэги – твоя. Сорок мешочков. Могу дать хороший совет: парочку я бы на твоем месте оставил на подарки хойским бунаба. Не то чтобы они привыкли получать такие дары, но иногда лучше переборщить с любезностями… Еще на десяток я нашел покупателя: мой друг купец как раз отправляется в землю Нао, и такой товар ему позарез нужен. Он бы все забрал, да монет не хватает. И еще десяток можно обменять на дом. Дешево, конечно, зато быстро – именно то, что нам требуется. Я вот и хотел узнать: ты согласен? Домик что надо, немного побольше моего и тоже бунабская постройка – лучше, чем они, у нас никто не умеет устроиться! И расположен в тихом местечке: на окраине Сбо, на самом берегу. Пошли, посмотришь.
– Чего там смотреть, – улыбнулся я. – Ну сам подумай: какая мне разница, как выглядит дом, в котором я не собираюсь жить? Если ты говоришь, что должен отдать мне мою долю – поступай как знаешь. Нужно менять кумафэгу на дом – меняй на здоровье. Пусть будет дом.
– И тебе даже не любопытно взглянуть? – удивился Хэхэльф.
– Нет, – честно ответил я. – Но если надо – я готов. Прогулка мне не помешает, это уж точно!
– Пошли, – решительно сказал Хэхэльф. – Готов биться об заклад: когда ты увидишь этот дом, ты плюнешь на свою непонятную родину и поселишься в Сбо – даже к Варабайбе ехать не прийдется: решишь, что незачем.
– В таком случае, я буду наслаждаться своей новой квартирой только до конца года, – невесело усмехнулся я. – Вурундшундба напугали меня до полусмерти этими своими гнездами химер…
– Ох, Ронхул, не верится мне что‑то! – Хэхэльф задумчиво покачал головой. – С тех пор, как ты рассказал мне свою историю, я все думал про эти паршивые гнезда. И никак не могу поверить, что они действительно существуют! Темница для демонов, которые попали в чужой мир не по собственной воле – зачем она нужна? Кому мешают демоны – особенно, если они вроде тебя? Похоже на глупую страшную сказку, вроде тех, что няньки рассказывают детям, чтобы тех не понесло на улицу после заката…
– Может быть и похоже, – вздохнул я. – Но мне что‑то пока не хочется проверять это на практике… Ладно, пошли посмотрим на этот твой дом!
– На твой дом, – мягко поправил меня Хэхэльф.
– На мой, так на мой, – покорно согласился я.
Сбо оказался милым местечком. Не город, не деревня – какой‑то совершенно иной тип человеческого поселения. Невысокие каменные дома в окружении аккуратных садов, трактиры с распахнутыми настежь дверями и выставленными на улицу жаровнями, бесчисленные лотки торговцев съестным и всяческим полезным экзотическим хламом, которые не столько продавали товар, сколько общались с потенциальными покупателями, наперебой рассказывая им сногсшибательные истории про дальние странствия. Среди жителей Сбо я сразу приметил угрюмых людей в умопомрачительных головных уборах, напоминающих матерчатый сапог, по запарке надетый на голову. Оказалось, что это и есть люди бунаба, которые составляли чуть ли не половину населения Сбо.
– Это не сапог, а агибуба, – почти сердито сказал Хэхэльф, выслушав мои комментарии. – Традиционный головной убор бунаба… и привыкай смотреть на них без улыбки, если хочешь установить с ними добрые отношения.
– Они такие обидчивые?
– Бунаба не такие уж обидчивые. Просто они сами весьма неулыбчивы от природы, – объяснил Хэхэльф. – У них уголки губ растут вниз.
– У тебя тоже, – заметил я.
– Да, но у меня это – следствие привычки, а у них – от природы. Вернее, от Варабайбы: такими уж он их сотворил… Да, это все я говорю к тому, чтобы ты уяснил: когда бунаба видят, что человек улыбается, они считают его дураком. И переубедить их потом бывает очень трудно: тут уже ни разумные речи, ни мудрые поступки не помогут.
– Ужас! – искренне сказал я. – Они меня гнилой умалой закидают: я же все время улыбаюсь!
– Вот и отвыкай помаленьку, пока мы на Халндойне, – посоветовал Хэхэльф. – Пригодится… Те бунаба, которые живут в Сбо, гораздо терпимее к нашим причудам, чем их родичи с Хоя: эти‑то к нам поневоле привыкли, а для тех почти любой чужак – горькая пилюля.
– Но ты‑то с ними подружился…
– Ну да. Я же попал к ним еще мальчишкой. А дети быстро всему учатся. Так что улыбаться я перестал уже на второй день своей новой жизни. Потом, когда я вернулся на Халндойн, пришлось учиться заново – и не могу сказать, что эта наука далась мне легко!
– Ничего, – успокоил его я, – улыбки у тебя действительно не слишком широкие, зато глаза веселые.
– Все правильно. Бунаба научили меня смеяться только глазами. Надо прожить рядом с ними много лет, чтобы понять: на самом деле эти угрюмые ребята – очень веселый народ.
– Да уж, на первый взгляд не скажешь! – фыркнул я.
Примерно через час – Сбо оказался довольно большим городком, вытянувшимся узкой полосой вдоль побережья – мы наконец пришли к объекту купли‑продажи. Я никак не мог поверить, что все это происходит со мной наяву: покупать недвижимость в чужом мире, из которого надеешься унести ноги – бред какой‑то!
Надо отдать должное Хэхэльфу: он не преувеличивал достоинства дома, скорее уж преуменьшал. Это был почти дворец – правда очень своеобразный дворец: большое одноэтажное здание с таким же причудливым хитросплетением коридоров и многочисленными маленькими комнатками, как и в доме моего приятеля, с просторным внутренним двориком, большим запущенным садом и ухоженным огородом. На грядках я обнаружил много удивительных растений, которые до сих пор не встречались на моем пути, а хорошо знакомая мне по скитаниям в Земле Нао умала поражала своими размерами: на этом огороде самые мелкие овощи были величиной с хороший арбуз!
– Здесь можно держать скот, – бодро объяснял мне Хэхэльф, небрежно махая рукой в направлении низенького строения в глубине двора, – а здесь – кухня, такая же, как у меня, только побольше… Ну как, нравится?
– Нравится, – угрюмо согласился я. И признался: – О таком домике я мечтал всю жизнь – и вот, получил! Только не в том мире, в котором мне требуется…
– Ну, извини, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Я – не бог, и даже не Мараха. Так что обменять твою часть кумафэги на квартирку в другом мире не могу – ты уж не обессудь! Ну что, ты согласен?
– Что? – рассеянно переспросил я. – А, ну да… Конечно, я согласен. Если ты считаешь, что я должен купить этот дом, я его покупаю.
– Ну вот и славно. Я рад, что дом тебе нравится – чем только древние ветры не шутят: может быть, ты вернешься в тот мир, о котором сейчас тоскуешь, а однажды тебе надоест там ошиваться, ты вспомнишь, что у тебя есть дом в Сбо, и решишь стать моим соседом, – оптимистически сказал Хэхэльф. – В любом случае, хозяева готовы освободить дом в течение десяти дней… правда, к этому времени мы с тобой уже будем на Хое, но волноваться не стоит: у нас в Сбо принято держать слово!
– Жалко, что некому будет присматривать за этим домом, – вздохнул я. – Не думаю, что из меня получится хороший хозяин – если учесть, что возвращение на Халндойн не входит в мои планы на ближайшую тысячу лет… Все прийдет в упадок: сад окончательно одичает, урожай на огороде сгниет – в лучшем случае его склюют птицы, все прийдет в запустение, и местные жители станут обходить стороной этот славный домик…
– Ничего, – беззаботно сказал Хэхэльф. – Ты можешь сдать его в аренду, а если не хочешь, можешь нанять сторожа. Или еще лучше: можно пригласить бунабского колдуна, и он остановит здесь время – до твоего возвращения. Ну, то есть время не остановится, конечно, просто дом перестанет быть подвластен переменам. Когда ты вернешься – если вернешься, конечно! – и дом, и сад, и огород будут выглядеть точно так же, как сегодня. Ничего не сломается, не испортится, даже не запылится, и морские птицы не нагадят на садовые дорожки… Здесь, в Сбо живет один хороший мадук, дедушка Цвон, он точно умеет проделывать такие штуки!
– А если я никогда не вернусь? – заинтересованно спросил я.
– Значит, разрушительные перемены никогда не затронут этот дом, – невозмутимо ответил Хэхэльф. Потом сам усомнился, что такое возможно и добавил: – По крайней мере, очень долго.
– Ладно, – кивнул я, – это мне подходит. Мне нравится, что за моей спиной останется такое зачарованное местечко. Что‑то в этом есть!
– А ты с причудами, – усмехнулся Хэхэльф. – Что ж, это даже хорошо… Мне нравится твое решение. Другой бы на твоем месте сдал дом в аренду – знаешь, сколько денег это может принести в год?
– Не знаю, и знать не хочу, – решительно сказал я. – Давай позовем твоего мадука, пусть ворожит! А он дорого берет за свои услуги?
– Дорого, – кивнул Хэхэльф. – Думаю, тебе прийдется расстаться с одним мешочком кумафэги. От денег он и отказаться может, а за кумафэгу он тебе время не только в этом саду, а на всем Халндойне остановит!
– А что, и такое возможно? – ошалел я.
– Думаю, что возможно, – серьезно сказал Хэхэльф. – Но насколько я знаю, колдун, которому это удавалось бы, пока не родился.
– Оно и к лучшему, – кивнул я. – Ну что, пошли платить за покупку! Где тут касса?
– Уже уплачено, – доверительно сообщил мне мой агент по недвижимости. – Я был уверен, что тебе понравится дом. А если бы не понравился, я бы оставил его за собой… Пошли ужинать?
– Хорошая идея, – кивнул я. – А когда ворожить будем?
– Сначала надо, чтобы хозяева уехали, – напомнил мне Хэхэльф. – Но к мадуку сходим завтра, договоримся… Нет, лучше я один схожу.
– Почему? – спросил я.
– Потому что я не знаю, понравишься ты ему, или нет, – объяснил он. – Скажем так: я почти уверен, что ты ему не понравишься. Я этого упрямого старика хорошо знаю: если втемяшит в свою лысую голову, что ты – демон, он для тебя пальцем не шевельнет. А когда глядишь на тебя, всякие глупости в голову так и лезут…
– Почему? – удивился я.
– Не знаю, – честно сказал Хэхэльф. – Просто чувствуется, что ты – чужой. И не только здесь, на Халндойне, а вообще везде. Я провел с тобой несколько дней на пиратском корабле, слушал твои жалобы на судьбу и видел, как ты морщишь нос, когда мимо проходит какой‑нибудь немытый страмосляб; ты здорово меня выручил и стал мне хорошим помощником и веселым спутником, когда мы удирали с паршивого пиратского корыта; ты бродил по палубе моего корабля в моих собственных старых штанах, я был рядом с тобой, когда ты с восторгом пялился на побережье, и потом – когда ты клевал носом в портовом трактире… Казалось бы, я должен знать тебя, как облупленного, но даже мне иногда становится тревожно, когда я смотрю в твои глаза и не нахожу там ничего, кроме темноты, словно заглядываю в пропасть – и это несмотря на дурацкую улыбку, словно прилипшую к твоей роже… только не обижайся, Ронхул! Я просто стараюсь объяснить, почему тебе не стоит ходить к старому Цвону. У любого бунаба чутье куда лучше, чем у меня. Мало ли, что он унюхает!
– Даже так? – растерянно спросил я.
– Именно, – кивнул он. – Да не переживай, Ронхул, все путем! Пошли ужинать.
Следующие несколько дней я провел как на курорте: пока Хэхэльф целыми днями носился неизвестно где и с партизанской таинственностью улаживал наши дела, я бездельничал, купался то в садовом бассейне, то в теплом море, дегустировал местную кухню и оставлял мелкие монетки из синеватого металла в бездонных карманах уличных торговцев – как только у меня завелись деньги, я тут же начал тратить их на всякие пустяки и получал от этого море удовольствия. Среди моих расходов имели место и полезные: я наконец‑то обзавелся новым гардеробом: рубаха Таонкрахта, кожаные штаны и жилет Мэсэна были вполне хороши – когда‑то, на заре своей молодости, которая давно миновала. Теперь я выглядел как настоящий халндойнец, и когда из зеркала в одном из коридоров уютного хэхэльфова лабиринта я видел загорелого лохматого дядю в узких штанах из тонкой, но прочной темной ткани и коричневой куртке из тонкой замши, каковую полагалось надевать на голове тело вместо рубахи, это зрелище казалось мне вполне приемлемым – настоящий халндойнец! Скажу больше: я даже нацепил на свои запястья парочку толстых, но легких как пух браслетов из неизвестного мне черного металла – чтобы окончательно слиться с обстановкой. Когда я бродил по улицам Сбо, некоторые прохожие узнавали меня и здоровались, спрашивали: что нового? – а иногда предлагали пропустить по стаканчику местного темного пива, которое могло сравниться разве что с настоящим ирландским элем – я хочу сказать, что это был почти напиток богов… Я становился здесь своим с пугающей скоростью. В других обстоятельствах я бы только порадовался таким добрососедским отношениям с местными жителями, но сейчас их дружелюбные улыбки будили во мне смутную тревогу: я чувствовал, что засиделся на месте, а поток времени неумолимо нес меня вперед, и я отлично понимал, что не смогу вырваться из этого потока и выскочить на берег – что‑что, а такое чудо не по зубам человеку!
– Когда мы уезжаем? – нерешительно спросил я Хэхэльфа примерно на шестой день моего пребывания в Сбо.
– Ох, Ронхул! – виновато вздохнул он, потом неожиданно рассмеялся и пообещал: – Теперь уже скоро! Свою долю кумафэги я почти продал: так, осталось кое‑что на черный день… Из твоей доли тоже остался десяток мешочков – ну, может, чуть больше. Думаю, будет лучше если ты возьмешь ее с собой: пригодится!
– Вот и хорошо, – с облегчением сказал я. – Так чего же мы тут сидим?
– Тут понимаешь, какое дело… – смущенно начал Хэхэльф, потом махнул рукой и снова рассмеялся. – Помнишь моего кузена Бэгли? – спросил он.
– Бывшего владельца нашего с тобой богатства? – усмехнулся я.
– Ну да. У него неприятности. – сообщил Хэхэльф. – Эти ребята, его спутники, благополучно удрали с пиратского корабля. И Бэгли они развязали перед тем, как дать деру, но парень не воспользовался шансом…
– Полез искать сундук, да?
– А как ты думал? – ухмыльнулся Хэхэльф. – Могу его понять, вообще‑то… Не повезло бедняге!
– И страмослябы схватили его за жопу? – печально закончил я. – Бедняга! Злейшему врагу не пожелал бы остаться среди этих пупсиков – а они же, небось, еще и в гневе!
– Да нет, не в гневе, – успокоил меня Хэхэльф. – Бэгли не успел особо набедокурить – так, по мелочам… Пираты вообще ничего не поняли: куда ты подевался, и где все остальные. И, сам понимаешь, кроме всего прочего они обнаружили, что один из их товарищей пропал. Страмослябам, знаешь ли, тоже свойственно чувство взаимовыручки, поэтому они здорово переполошились. Бэгли сказал им, что их товарищ наверняка у меня в руках – как в воду глядел! Надо еще понять, почему он был так в этом уверен… И еще он сказал им, что я с удовольствием поменяю своего пленника на его драгоценную персону. Так что прийдется мне выручать своего кузена, никуда не денешься! Нет, можно, конечно, отказаться… Но я не такой великий злодей, чтобы оставить Бэгли у страмослябов!
– Да, это было бы чересчур жестоко! – согласился я. – А откуда ты узнал эту историю?
– Пару дней назад из Койдо заявился мой племянник, старший сын Бэгли, – объяснил он. – Он заходил рано утром, когда ты спал. Парень приехал узнать, захочу ли я помочь своему невезучему родичу… Он сказал, что был на корабле пиратов и видел Бэгли. Страмослябы дали им поговорить, поскольку очень хотят вернуть своего товарища.
– Душевные ребята! – одобрительно сказал я. – Так что, нам прийдется ехать в Койдо, менять нашего пленника на твоего кузена?
– Еще чего не хватало – в Койдо ехать! – возмутился Хэхэльф. – Они сами к нам приедут, завтра, или послезавтра. Привезут Бэгли, заберут свое сокровище. И после этого мы с тобой сразу отправляемся на Хой, честное слово! Потерпишь?
– Ну, пару дней можно и потерпеть, это не проблема! – с облегчением кивнул я. – Слушай, я вот чего не понимаю: если эти страмослябы встали на якорь возле Койдо, и сын Бэгли был на их корабле и видел там своего плененного папочку – почему бы жителям Койдо просто не устроить хорошую драку и не отбить своего земляка?
– Ага, как же! Плохо ты знаешь, что за народ живет в Койдо! – хмыкнул Хэхэльф. – Вот если бы такое случилось у нас, в Сбо, от пиратского корабля давно остались бы только щепки, а пленник в тот же день спал бы у себя дома. Поэтому к нашему берегу они никогда не причаливают. А в Койдо нет охотников подставлять свою голову под страмослябский топор из‑за какого‑то там земляка… Кроме того, если жители Койдо нападут на страмослябский корабль, те перестанут заходить в этот порт, а значит тамошние купцы лишатся возможности за бесценок скупать у них награбленное добро. Как ты думаешь, откуда у моего кузена столько кумафэги? Как пить дать, выменял этот сундук у какого‑нибудь глупого страмосляба на бочку дрянного вина…
– Трезвый расчет и никаких дурацких эмоций, – вздохнул я. – Какие мудрые люди живут в Койдо! Терпеть не могу таких ребят, если честно…
– Я тоже, – кивнул Хэхэльф. – Но им легче живется, смею тебя заверить! Предлагаю огорчиться по этому поводу и отправиться в трактир, дабы залить горе вином, как это принято у благородных людей.
– Вообще‑то мне всю жизнь недоставало благородства, – ухмыльнулся я. – Ладно уж, пошли!
Пирушки в обществе Хэхэльфа выгодно отличались от большинства других вечеринок, в которых мне приходилось принимать участие на своем веку: они никогда не влекли за собой серьезных последствий – никаких тебе безобразий, зато и никакого похмелья поутру. Хэхэльф был на редкость сдержанным и уравновешенным типом, и все мероприятия, проходящие при его участии, тоже отличались сдержанностью и уравновешенностью – дай мне волю, я бы всю жизнь имел дело исключительно с такими ребятами!
Хорошее самочувствие утром мне очень даже пригодилось, поскольку Хэхэльф бесцеремонно разбудил меня – до сих пор он не позволял себе таких издевательств над живым человеком, хотя сам был ранней пташкой! – и потащил в порт, аргументируя свое антигуманное поведение в высшей степени эмоциональным заявлением, что я, дескать, не имею права пропустить такое зрелище.
Зрелище было то еще, что правда, то правда! К пристани причалило сомнительное плавсредство, гордо именуемое пиратским кораблем. Я сразу заметил, что это не то судно, на котором я в течение десяти суток отбывал каторгу: на ярко‑алом парусе не было злодейского солнышка, и вообще никаких рисунков. Впрочем, дизайнерские ухищрения и не требовались: самое главное украшение всех времен и народов и без того имелось на этом корабле. Украшение представляло собой здоровенного дядю – я не сомневался, что его рост больше двух метров – оставалось только понять на сколько больше. Комплекция великана полностью соответствовала моим представлениям о богатырском телосложении – на мой вкус, его грудная клетка могла бы быть слегка поуже – просто для того, чтобы это чудовище немного больше походило на человека. Сей уникальный экземпляр обладал роскошной гривой спутанных темных волос, усами‑батонами и всклокоченной бородой. Одет он был в шикарные клеша, такие же ярко‑алые, как парус его корабля. Богатырский торс представал перед восхищенными зрителями во всем своем первозданном великолепии: дядя не потрудился надеть рубаху – впрочем, возможно он просто не смог подобрать подходящий размер. Великан был бос, но лапти у него все же имелись: они висели на его бычьей шее, как некое экзотическое ожерелье. В довершение ко всему дядя был вооружен топором, размеры которого превосходили даже нечеловеческие габариты самого пирата: топорище напоминало телеграфный столб, а лезвие было величиной со средний холодильник.
– Фак тую мэмэ! – пробормотал я – а ведь у меня даже в мыслях не было каламбурить, просто не нашлось других слов, чтобы адекватно описать свои впечатления.
– Ну что, не зря я тебя разбудил? – спросил Хэхэльф. У него был такой самодовольный тон, словно сие прекрасное видение было делом его рук.
– Зря, – вздохнул я. – Мне снился такой чудесный кошмарный сон про конец света, все было просто замечательно, а ты привел меня смотреть на это чудовище… Я же теперь, чего доброго, заикаться начну! Что это?
– О, это настоящая живая легенда Хомайского моря! – усмехнулся Хэхэльф. – Пучегор Пучегорович, единственный страмослябский пират, который может позволить себе роскошь зайти в Сбо. Славен тем, что неоднократно брал купеческие корабли на абордаж в одиночку, пока его команда отсыпалась после какого‑нибудь очередного праздника. Самый страшный из всех морских разбойников, которые когда‑либо поганили воды Хомайги.
– Я заметил, что самый страшный! – фыркнул я.
– Будешь смеяться, но он не только самый страшный из страмослябов, но и самый разумный. С ним можно иметь дело. Он даже на кунхє немного говорит. И никогда не нарушает данное слово, что даже среди приличных людей большая редкость. Поэтому у нас с ним что‑то вроде вечного перемирия. Конечно, если Пучегор встретит кого‑нибудь из нас в открытом море – тут уж или удирай, или сдавайся. Но в Сбо он поклялся не бузить, ну а мы дали слово, что не будем потрошить его корабль и тягать его на суд старейшин Халндойна, если он решит зайти в наш порт. Думаю, поэтому капитан Плюхай упросил его отправиться к нам и произвести обмен пленниками. Самому Плюхаю здесь бы не поздоровилось!
Знакомые мне обаятельные мордовороты из хэхэльфовой команды тем временем привели связанного по рукам и ногам Давыда Разъебановича. Тот был трезв, а посему донельзя мрачен, но увидев своего коллегу, тут же понял, что тяготы плена закончились и начал неуклюже подпрыгивать на месте, наглядно демонстрируя свою радость. Из его сладкозвучных уст изверглось нечленораздельное, но задушевное бормотание: етидреный хряп, Пучегор Пучегорыч, ибьтую мэмэ, утьвлять, Пучегорыч!
– Сейчас слезу пущу, – усмехнулся я. – Что ж, по крайней мере, одним счастливым человеком в мире стало больше! Вернее, двумя: полагаю, твой кузен еще счастливее, чем сие создание.
– Не думаю, – серьезно возразил Хэхэльф. – Если учесть, что ему никогда не суждено найти свою кумафэгу…
– Все суета сует по сравнению со страмослябским пленом, – возразил я. – Если бы мне предложили на выбор: провести еще десять дней наедине с этими пупсиками, или несколько лет побираться под дверью самого захудалого трактира в Сбо, я бы не раздумывал ни минуты!
– Вряд ли Бэгли с тобой согласится, – заметил Хэхэльф.
– Ты нервничаешь? – осторожно спросил я.
– Не то чтобы… Он, конечно, наверняка догадывается, что его кумафэга вряд ли осталась на страмослябском корабле – ну и пусть себе догадывается! Доказательств у него нет, и никогда не будет: у нас в Сбо умеют молчать, особенно те, кому удалось прикупить небольшой запасец краденой кумафэги за четверть обычной цены… Но, будь моя воля, я бы предпочел не встречаться с Бэгли в ближайшее время, что правда, то правда!
Бородатые соратники великана Пучегора, тем временем, привели хмурого встрепанного Бэгли. На его мрачной физиономии не было и тени благодарности – скорее уж наоборот. Обмен пленными проходил чинно и церемонно – почти в точности так же, как в многочисленных кинофильмах про шпионов, где враждующие державы решают обменяться своими Джеймсами Бондами – во имя хэппи‑энда, торжества демократии и мира во всем мире, заодно. Обоим пленникам развязали ноги, но руки на всякий случай оставили связанными, и они зашагали навстречу друг другу. Смерили друг друга презрительными взглядами, Давыд Разъебанович не упустил возможности лишний раз порадовать мой слух раскатистым: куляй на хур, пудурас, Бэгли благоразумно промолчал, только еще больше насупился, и узники совести заторопились – каждый навстречу своей свободе.
– Ну хоть теперь‑то вы меня развяжете? – сердито спросил нас Бэгли, как только оказался рядом с нами. Даже не поздоровался, между прочим!
– Не вопрос, – спокойно согласился Хэхэльф, доставая из‑за пояса коротенький острый кинжал.
Тем временем страмослябские пираты наглядно демонстрировали нам, как нужно вести себя в таких душещипательных ситуациях. Пучегор заключил в объятия спасенного земляка и захохотал так, что земля задрожала под нашими ногами, а паруса всех кораблей, стоявших в порту, вздрогнули как от порыва свежего ветра.
– Люди вон радуются, что все хорошо закончилось, – с упреком сказал я мрачному Бэгли. – Бери с них пример, дружище!
– Пошли, угощу тебя стаканчиком вина, родич, – предложил ему Хэхэльф. – Сам понимаю, что спасибо от тебя не дождешься, ну да ладно, обойдусь!
– Где мой сундук с кумафэгой? – сурово спросил Бэгли, когда мы устроились за дальним столиком маленького уютного трактирчика на окраине Сбо. Идти сегодня в один из богатых портовых трактиров было чистой воды безумием: в центральной части города веселился Пучегор со своими соратниками. Я подозревал, что эти бравые ребята даже в самом миролюбивом настроении способны разнести все в клочья, но Хэхэльф утешил меня, сообщив, что хозяева портовых трактиров уже давно приноровились к форс‑мажорным обстоятельствам, которые нет‑нет, да случаются в Сбо: они берут со страмослябов такие деньжищи, что отремонтировать мебель и вставить в окна выбитые стекла будет плевым делом…
– Я жду ответа, Хэхэльф! – прорычал Бэгли. – Только не вздумай врать, что ты его в глаза не видел. Если бы ты не брал сундук, этот страмослябский придурок, на которого вы меня обменяли, не оказался бы на твоем корабле. Я сам видел, как он полез туда спать, у меня сердце кровью обливалось при мысли, что он может спьяну обделаться прямехонько на мои мешочки! Поэтому я знаю, что сундук у тебя.
Хэхэльф показался мне несколько растерянным. Он явно не был готов к тому, что его кузен столь наблюдателен, да еще и обладает врожденной склонностью к дедуктивному мышлению. Я понял, что надо выручать друга, который не мог придумать какую‑нибудь убедительную ложь.
– Сундук‑то у него, – добродушно сказал я сердитому Бэгли. – А толку‑то! Нет больше никакой кумафэги.
Хэхэльф посмотрел на меня как на тяжело больного идиота, а Бэгли возбудился до крайности:
– Как это нет? – возопил он.
– Я ее съел, – гордо сказал я.
– Всю? – опешил Бэгли.
– Всю, – невозмутимо подтвердил я. – Сколько там было‑то – всего ничего…
– Как это? – Бэгли уже не сердился, он был выбит из колеи, его разум наотрез отказывался обрабатывать полученную информацию. Зато Хэхэльф сразу оживился и принялся вдохновенно разрабатывать мою версию.
– Ронхул – демон, – сообщил он своему кузену таким тоном, словно это все объясняло. – Он мне сам признался, в первый же день.
– Демон? – жалобно переспросил тот и на всякий случай отодвинулся от меня подальше.
– А ты вспомни, как он лежал на рее, когда нас притащили на это треклятое страмослябское корыто, – оживился Хэхэльф. – Устроился там, как на кровати. Думаешь, нормальному человеку такое под силу?
– Ну и что, что демон? – слабо запротестовал Бэгли. – При чем тут моя кумафэга?
Хэхэльф вопросительно посмотрел на меня – дескать, что скажешь? Но я уже был готов к ответу.
– Мне трудно подолгу сохранять человеческий облик, – объяснил я. – А когда я принимаю свой обычный вид, я начинаю вести себя, как и полагается демону: сжигаю своим зловонным дыханием все, что под руку повернется, пожираю живых людей, разрушаю их жилища и поднимаю бурю одним своим криком – сейчас, когда я сижу с вами за столом в человеческом теле, и все это рассказываю, самому страшно делается! Но когда я перестаю быть человеком, мне это начинает нравиться… И все бы ничего, но мое время в этой шкуре, – я похлопал себя по груди, – подходило к концу. Я рассказал об этом Хэхэльфу, а он в ответ расписал мне, какое замечательное место этот ваш остров Халндойн, и попросил меня не устраивать тут всю эту комедию с пожиранием заживо. Надо отдать ему должное, он меня убедил! Но я ничего не мог поделать: еще несколько дней, и я бы принял свой нормальный вид, а тогда уговоры Хэхэльфа стали бы мне до фени, сам понимаешь! Был только один выход: съесть твою кумафэгу и немного поколдовать. Теперь я останусь обычным человеком аж до конца года, так что все в порядке.
– И что, тебе понадобилось сожрать все, что было в сундуке? – простонал Бэгли.
– Этого едва хватило, – с достоинством промолвил я. Если бы не Хэхэльф с его знанием бунабских заклинаний, вообще ничего не вышло бы!
– Хэхэльф, ты дурак, – несчастным голосом сказал Бэгли. – Дешевле было бы его убить, тебе не кажется?
– Спасибо на добром слове! – сердито огрызнулся я.
– Убить того, кто освободил меня из страмослябского плена?! – возмутился Хэхэльф. – Ну, знаешь… Я иначе воспитан!
– Ты меня разорил! – упавшим голосом сказал Бэгли. – Вы меня разорили. Ты и твой проклятый демон. Я разорен! – кажется, у него просто не осталось сил сердиться, теперь парень мог только скорбеть о своем внезапно утраченном богатстве.
– Ну уж так и разорен! – ухмыльнулся Хэхэльф. – Только не говори мне, что покупал кумафэгу по настоящей цене у гархнаргских купцов, все равно не поверю: у тебя таких денег в жизни не было, и даже если бы все богачи Койдо собрали все свои деньги, вы вряд ли набрали бы нужную сумму. Признайся, Бэгли: ты же просто выменял это сокровище у какого‑нибудь пьяного пирата – да хоть у того же Плюхая, в прошлый его приезд на Халндойн! Что ты дал ему взамен? Бочку вина? Две? Даже если три – не думаю, что ты действитеьно разорился!
Бэгли молчал, угрюмо уставившись на свою кружку. У него был вид человека, твердо решившего повеситься при первой же возможности.
– В общем так, родич. Если хочешь, можешь забыть, что сегодня я избавил тебя от пожизненного рабства в Страмодубах, – решительно сказал Хэхэльф. – Вообще‑то, за такие вещи полагается говорить спасибо, но я понимаю, что говорить спасибо тебе сейчас не хочется. И не надо, обойдусь! К этому доброму делу я готов присовокупить десять бочек самого лучшего сибельтуунгского вина. Пришлю их тебе с попутным кораблем еще до конца года. Больше ты от меня ничего не получишь. А если сунешься с жалобой на совет старейшин – сам знаешь, чем это закончится. Они поклонятся мне в ноги за спасение острова от демона, а тебя обяжут сделать мне дорогой подарок – за избавление от плена. А потом, чего доброго, изберут меня одним из членов Совета – хоть и молод еще, а все‑таки мне весь Халндойн жизнью обязан!
– Эти мне наши законники! – скрипнул зубами Бэгли.
– Уж какие есть, – строго ответствовал Хэхэльф. – Думаешь, было бы лучше, если бы мы завели себе Ванда, Рандана, Эстєра и дюжину голодных Пронтов, как у наших сумасшедших соседей из Земли Нао? Ну и сидел бы ты сейчас в цакке за свою черную неблагодарность! Пошли, Ронхул Маггот. Дадим хорошему человеку спокойно напиться с горя!
Мы оставили беднягу Бэгли в полном одиночестве и отправились в трактир на другой стороне улицы, который отличался от первого только тем, что в нем не было сердитых хэхэльфовых кузенов.
– Ох, лихо ты врешь, Ронхул! – восхищенно сказал Хэхэльф, когда мы удобно устроились за большим столом и заказали себе – я завтрак, а Хэхэльф, который как всегда успел позавтракать еще на рассвете – обед.
– Это еще что! – гордо сказал я. – Знал бы ты, что приходилось выслушивать моей бедной мамочке, когда она решала, что имеет полное право выяснить, где ее единственного сына черти носили…
– Я‑то думал, что сделаю удивленное лицо и упрусь – дескать, знать не знаю никакой кумафэги, делайте со мной, что хотите… – объяснил Хэхэльф. – Кто же мог подумать, что Бэгли видел, как этот дурень пират полез спать в его сундук!
– Ничего, выкрутились же как‑то! – улыбнулся я. – А вообще, гады мы с тобой, конечно… На твоего родича смотреть жалко!
– Ничего, – отмахнулся Хэхэльф. – Сколько Бэгли за свою жизнь украл – нам с тобой и не снилось! Он еще с меня за проезд до Земли Нао втрое против обычного содрал, по‑родственному…
– Ну, если так, моя совесть чиста! – с облегчением сказал я. И решил, что пришло время удовлетворить мою тягу к знаниям: – А что это за гархнаргские купцы, у которых якобы можно купить кумафэгу? Откуда они? Тоже из земли Нао?
– Да уж, таким несведущим может быть либо безголовый хурмангара, либо демон! – расхохотался Хэхэльф. – Гархнарги в Земле Нао! Ох, Ронхул, ты сам не понимаешь, что брякнул!
– Не понимаю, – сдержанно согласился я. – Но верю на слово, что это действительно смешно.
– Не обижайся, – сквозь смех простонал он. – Просто я тут же представил себе этих нарядных желтолицых лентяев в замке какого‑нибудь альганца… Гархнарги живут на Угане, Ронхул. Это – не просто далекая страна, это – далекая страна на другом материке. В наши края они редко заплывают, поскольку гархнаргские моряки почти так же ленивы и склонны поразмыслить о бренности бытия, разлегшись на траве во дворе собственного дома, как и их пухлозадые правители… Поэтому кумафэга у нас так дорога. У самих‑то гархнаргов ее куда больше, чем требуется, так что они даже кормят ею своих чудных зверей, а вот возить ее продавать ленятся – разве что очень уж безденежье надоест…
– А что это такое – кумафэга, собственно говоря? – запоздало заинтересовался я.
– Это водоросли, – объяснил Хэхэльф. Просто сухие измельченные водоросли. Проблема в том, что такие водоросли водятся только в одном‑единственном озере, на берегах которого как раз и живут гархнарги. Кумафэга – не часть нашего мира. Так, странный подарок какого‑то бога по имени Гаарг. Говорят, что он и самих гархнаргов создал, но в этом даже они сами не слишком уверены: столько времени с тех пор прошло, что уже и не разберешься…
– Здорово! – искренне сказал я. – Интересное, наверное, местечко!
– Ну да, наверное, – неохотно ответил Хэхэльф. – Знаешь, Ронхул, я был там однажды в юности: накопил денег, чтобы купить немного кумафэги и поехал. Мне не очень понравилось. Скучные они ребята, эти гархнарги. Хотя дело вкуса, конечно… Ладно, засиделись мы тут. Чего доброго, сейчас сюда по нашим следам припрется обиженный Бэгли и начнется вторая часть скандала… Пошли?
Я бодро вскочил на ноги, мы расплатились и вышли на центральную улицу, залитую веселым, но неярким светом трех солнышек. Порыв ветра донес до нас обрывки уже знакомой мне страмослябской песни: У‑га‑га‑га, йоханый хряп, ибьтую мэмэ! Судя по всему, исполнителем был сам Пучегор Пучегорович – кому же еще мог принадлежать оперный бас, от которого дрожали окна даже здесь, в получасе ходьбы от порта.
– Ну что, теперь мы поедем на Хой? – с надеждой спросил я.
– Послезавтра, – твердо сказал Хэхэльф. – Можно было бы и завтра, но сегодня у сына моего кормчего свадьба, парень так просил, чтобы ему дали спокойно отоспаться после этого веселья! Нас, кстати, тоже звали…
– А можно я не пойду? – нерешительно спросил я. – Я уже немного устал от коллективного веселья. Очень хочется просто побыть одному, искупаться ночью в море, полежать на берегу, посмотреть на небо… Скажи своему кормчему, что у тебя демон с причудами, так что пусть не обижается.
– Конечно, – понимающе кивнул Хэхэльф. – Я и сам с такими же причудами… И вообще, все хорошие люди непременно с какими‑нибудь причудами, это я давно заметил!
Весь день в городе было шумно: Пучегор Пучегорович и его товарищи обмывали возвращение своего земляка в лоно родной культуры. На закате они избавили жителей Сбо от своего присутствия: поставили парус и уплыли восвояси. Эстафету тут же перехватило многочисленное семейство хэхэльфова кормчего и его гости – собственно говоря, мне показалось, что гостями были все жители Сбо и даже оказавшиеся в порту иноземные моряки – чтобы никому не было обидно. Разумеется, все они были слишком цивилизованными людьми, чтобы стать достойной сменой пучегоровой команде, но ребята старались изо всех сил. Мне оставалось только порадоваться своему благоразумному и в высшей степени своевременному отказу от участия в этом празднике жизни и отправиться на прогулку по берегу моря. На сей раз я забрел так далеко, что домики и сады Сбо растаяли в синей сумеречной дымке. Я лег в густую желтую траву, росшую у самой кромки воды и уставился на темнеющее небо с блаженной улыбкой: иногда понимаешь, что одиночество и молчание – это единственные стоящие сокровища в любом из миров… Когда погасла огненная полоса последнего из трех закатов, с моря подул теплый ветер. Он ласково прикоснулся к моему лицу, так что я сразу узнал старого приятеля, а потом этот удивительный ветер наполнил мои легкие, проник в самое сердце и я уже не мог понять, какие мысли и желания принадлежат мне, а какие ему… Но кажется, именно ветер заставил меня внезапно подняться и войти в море – я даже раздеться не успел. Впрочем, в тот момент это не имело никакого значения: я почти не чувствовал ни своего тела, ни влажной прохлады воды – только сказочное тепло, обволакивающее меня со всех сторон, и я растворился в этом тепле и в ночной темноте – такой густой, что я не мог понять открыты ли мои глаза, или отяжелевшие веки по собственной инициативе встали непроницаемой преградой между мной и видимым миром…
Я обнаружил себя в своей же собственной постели, в доме Хэхэльфа. Было темно, и я понял, что утро еще не наступило. Как я здесь оказался, являлось для меня полной загадкой. Моя мокрая одежда валялась на полу, но я не помнил, как раздевался – более того, я не помнил и самого возвращения домой. В глубине души я был совершенно уверен, что никуда не возвращался после своего невероятного купания: просто только что я был в море, за городской чертой, в добром часе ходьбы отсюда, купался в теплой упоительной темноте, сотканной не из тягучих волокон мрака, как кажется поначалу, а из бесчисленных сияющих золотистых точек, а теперь я оказался здесь, и ничего с этим не поделаешь, логику искать бесполезно, можно только расслабиться и махнуть на все рукой: честно говоря, в последнее время у меня и так было немало поводов сойти с ума, и еще один мне не требовался… Я решительно встал, укутался в тонкое одеяло ургов, с которым до сих пор предпочитал не расставаться, сгреб в охапку мокрые шмотки и пошел во двор, поскольку был совершенно уверен, что утром они мне понадобятся сухими. Я развесил свою одежду на ветвях старого раскидистого дерева: Хэхэльф в свое время сказал мне, что в его доме принято сушить на этом дереве все, что нуждается в просушке. Он совершенно серьезно объяснил, что еще в самом начале своей жизни в этом замечательном домике договорился с деревом о том, что оно будет помогать ему по хозяйству, и теперь можно быть совершенно спокойным: даже если на сад обрушится ураган, дерево не даст ветру унести развешенные на нем вещи. Разумеется, я сразу поверил Хэхэльфу: когда оказываешься в мире, законы которого тебе неизвестны, многие невероятные вещи начинают казаться вполне очевидными…
Покончив с хлопотами, я развернулся, чтобы идти в дом: спать хотелось зверски. Но листья всех деревьев в саду вдруг тревожно зашелестели и так же внезапно замерли. Я ощутил теплое дуновение на своем лице и сразу понял, что это мой приятель ветер пришел меня навестить – может быть, он просто хотел убедиться, что я благополучно добрался домой, так мило с его стороны! А потом я услышал негромкий, бархатистый и завораживающий голос, тот самый, который уже не раз звучал в моих снах. Но теперь я слышал его наяву: я мог поклясться, что не сплю, во всяком случае, до сих пор у меня не было проблемы с тем, чтобы отличить сон от бодрствования…
– Первый ветер дует из стороны Клесс и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овєтганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер, – отчетливо сказал голос. Это была та самая фраза, которая уже не раз снилась мне перед самым пробуждением, слово в слово. Потом голос умолк, ветер тут же перестал трепать мои порядком отросшие волосы, и вообще окружающий мир как‑то внезапно утихомирился, а я растерянно озирался по сторонам, хотя отлично понимал, что никого не увижу.
– А тебя‑то как зовут? – робко спросил я у притихшего ветра. Разумеется, я мог не спрашивать, поскольку и сам знал ответ: это был тот самый ветер, имя которого я то и дело бормотал себе под нос, сам не зная, зачем твержу это древнее – то ли заклинание, то ли просто красивое слово – так, на всякий случай…
– Хугайда, – ответил мне знакомый шепот. Немного помолчал и кокетливо добавил: – Овєтганна и как бы Хугайда…
Он ласково дунул мне в лицо, торопливо пробежался по волосам, напоследок я почувствовал приятный, но тревожный холодок в основании шеи. Черт, я мог поклясться, что этот ветер обладает женским сердцем! Кажется, у меня завязывался самый странный роман, какой только можно вообразить… Потом голос окончательно умолк, темнота сада показалась мне чужой и слегка угрожающей, и я поспешно нырнул в другую темноту: в знакомый и уютный полумрак дома. Сон подстерегал меня на пороге спальни, как маньяк‑убийца с шелковой удавкой. Он повалил меня на кровать и нокаутировал одним ударом. Довольно грубое поведение, но я не сопротивлялся: спать, так спать, почему бы и нет?!
Следующий день оказался на редкость длинным и хлопотным, как, наверное, любой день перед отъездом. Я с удовольствием помогал Хэхэльфу, который то носился по торговым рядам, покупая подарки для своих приятелей бунаба, то переворачивал вверх дном наше ни в чем не повинное жилище, пытаясь инсценировать генеральную уборку, то галопом несся на свой Чинке, чтобы проверить, запаслись ли его матросы достаточным количеством провизии в дорогу. Честно говоря, если бы Хэхэльф вдруг отказался от моей помощи, я бы в слезах умолял его позволить мне немного посуетиться: мне позарез требовалось отвлечься от размышлений о чудесах минувшей ночи. Не буду врать, что общение с волшебным ветром потрясло меня до оснований и грозило свести с ума, поскольку в последнее время со мной то и дело происходили почти исключительно одни чудеса, и я успел к ним притерпеться. Просто я уже давно заметил, что о некоторых чудесах лучше не задумываться, если не хочешь, чтобы они покинули тебя навсегда – когда пугливая ночная бабочка случайно садится на твою ладонь, следует затаить дыхание, чтобы не вспугнуть это чуткое существо…
Но Хэхэльф, святой человек, загонял меня так, что к вечеру я едва стоял на ногах, а маленькая кружка халндойнского пива подействовала на меня почти как цианистый калий – с той разницей, что сон, во всех отношениях похожий на смерть, оказался весьма недолговечной штукой. На рассвете я уже был на ногах, а часа через два после пробуждения, стоял на корме хэхэльфова корабля и с улыбкой смотрел на быстро удаляющийся берег.
– Видишь белое пятнышко – там, слева, в окружении пестрых садов? Это и есть твой дом. Кстати, завтра он уже будет свободен, – деловито сказал мне Хэхэльф. – А послезавтра туда прийдет старый Цвон и остановит время: перед отъездом я с ним окончательно договорился. Так что с тебя мешочек кумафэги: я с ним своей рассчитался.
– Кумафэга? Какая такая кумафэга? Я же ее съел, – невозмутимо ответил я. – Ты забыл, да?
Самое замечательное, что Хэхэльф мне тут же поверил и верил секунд пять, пока я не рассмеялся и не полез в свою дорожную сумку, чтобы отдать долг. Да, я успел обзавестись не только недвижимостью на окраине Сбо, но и здоровенной дорожной сумкой, в которой лежали мешочки с драгоценной кумафэгой – Хэхэльфу, как он не старался, удалось сбыть с рук чуть больше половины моей доли – и еще несколько пар штанов и рубашек, личный столовый прибор, теплая куртка, запасная пара обуви и прочий хлам, который принято брать с собой в дорогу. Счастливые времена, когда все мое имущество ограничивалось накинутым на плечи одеялом Ургов, миновали безвозвратно! Впрочем, хозяйственный Хэхэльф был поражен моими аскетическими замашками: сам‑то он умудрился перетащить на борт корабля чуть ли не десяток таких битком набитых сумок – тоже мне, бывалый путешественник!
– Шуточки у тебя! – проворчал Хэхэльф, пряча за пазуху причитающийся ему мешочек. – Съел он, видите ли! – он махнул рукой и тихо засмеялся: наверное, вспомнил, какое лицо было у бедняги Бэгли, когда он выслушивал мое чистосердечное признание. – Я‑то подумал, ты и правда решил сожрать разом все, что осталось, и посмотреть, что будет.
– Я еще и попробовать не решился эту твою хваленую кумафэгу, – усмехнулся я.
– Ну ты даешь, Ронхул! – искренне удивился он. – Ходить с полной торбой кумафэги и даже не попробовать… Ох, даже не знаю, что на это сказать!
– Это ты виноват, – смущенно сказал я, – Сам же говорил: мало ли, как я начну от нее чудить…
– Ну да, этого никто заранее не знает. Интересно же! – с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. – Попробуй обязательно!
– А если действительно начнутся всякие чудеса? – нерешительно спросил я. – Что‑то мне страшновато…
– Вот ты смешной! – покачал головой Хэхэльф. – Да все только и мечтают, чтобы с ними начали происходить чудеса, никаких денег за это не жалеют. А ты боишься.
– Со мной чудеса и без того происходят чуть ли не каждый день, к тому же совершенно бесплатно, – сухо сказал я. – Если уж я умудрился угодить в чужой мир без всякой там кумафэги…
– Все равно, попробуй, – решительно сказал Хэхэльф. – А вдруг домой вернешься? Просто так, без всякой чужой ворожбы.
Эта перспектива показалась мне столь соблазнительной, что я тут же извлек из сумки маленький кожаный мешочек, уселся на палубу, нерешительно понюхал пеструю смесь, убедился, что она ничем не пахнет и покосился на Хэхэльфа.
– Смотри, дружище, – угрюмо сказал я, – это твой корабль. Если что – я не виноват!
– Если начнешь бузить, я тоже сожру порцию кумафэги и тебя утихомирю, – легкомысленно пообещал он.
– Ладно, – кивнул я и осторожно попробовал хваленое зелье. Кумафэга оказалась практически безвкусной, только после третьего глотка я ощутил во рту легкий ментоловый холодок. Я одолел половину мешочка. Ничего особенного не происходило.
– Ешь все, – строго сказал Хэхэльф. – Думаешь, почему она так упакована? Потому что кому‑то в голову стукнуло? Нет, Ронхул, каждый мешочек – это самая что ни на есть правильная порция.
Я покорно кивнул и принялся жевать дальше. Меня била легкая дрожь. Если честно, я всю жизнь боялся принимать наркотики, это было похоже на детский страх перед врачами с их угрожающими шприцами и не вызывающими доверия пилюлями – и вот, на тебе, влип! Наконец я справился с правильной порцией и встревоженно прислушался к своему организму. Никаких новостей не было: я чувствовал себя не лучше и не хуже, чем полчаса назад.
– Ничего особенного, – растерянно сказал я Хэхэльфу. Теперь, когда страх прошел, мне стало немного обидно: в кои‑то веки решился на эксперимент, и на тебе – ничего!
– Ну, я же говорил, что и так бывает, – невозмутимо сказал он. – А может быть ты – Мараха? На них вон тоже не действует… Ну и ладно: нет, так нет!
Он еще немного посидел рядом со мной, надеясь, что кумафэга все‑таки возьмет свое и я сейчас начну чудить, потом окончательно утратил интерес к нашему неудавшемуся эксперименту и отправился командовать на своих матросов. А я остался сидеть на корме, поскольку не видел сколь‑нибудь заманчивой альтернативы этому блаженному безделию. Ничего особенного не происходило: я просто смотрел на темно‑зеленую гладь воды и улыбался, подставляя лицо теплым голубоватым лучам одного из солнышек. Потом я заметил, что за кораблем следует целая стайка круглых полосатых рыбок. Я узнал их: это были поющие рыбки. Еще в те дни, когда я каким‑то образом нашел приют на рее страмослябского корабля, эти очаровательные арбузики время от времени радовали меня своими щемящими тоненькими голосами. Но сейчас они молчали и только внимательно смотрели на меня маленькими черными глазками.
– Спели бы, что ли, – приветливо сказал я рыбкам.
– Сначала покорми, – ответствовал нестройный хор.
Признаться, я совершенно не удивился, когда рыбки заговорили со мной. Во‑первых, я уже слышал их пение – правда, все песни были без слов, но по крайней мере, я знал, что голос у этих существ есть. И потом, я же был новичком в этом мире и понятия не имел, как тут все устроено. Вполне могло статься, что говорящие рыбы – это абсолютно нормальное явление.
– А что вы едите? – спросил я.
– То же, что и люди, – ответили мои новые приятели. – Но если у тебя есть фафуда, это было бы лучше всего…
– Сейчас выясним, – я поднялся и отправился туда, где мелькала жизнерадостная лысина моего приятеля Хэхэльфа.
– А у нас есть фафуда? – деловито спросил я его.
– Есть, – кивнул он. – Я со своего огорода прихватил, и еще кое‑кто из ребят…
– Можно я возьму немного? – вежливо спросил я.
– Проголодался? – заботливо спросил Хэхэльф. – Возьми, конечно, Но учти: обед уже почти готов.
– Да я‑то пока не проголодался, – объяснил я. – Просто за нами плывут такие симпатичные полосатые рыбки… Они меня попросили.
– Рыбки? Попросили? Тебя? – брови Хэхэльфа полезли вверх. – Вот это да! Что, так и сказали: дай нам фафуды?
– Так и сказали, – невозмутимо подтвердил я. – Вернее, они сказали, что готовы съесть все, что им дадут, но вежливо намекнули, что фафуда – это венец их желаний.
– Да, рыбки Бэплэ обожают фафуду, – растерянно согласился Хэхэльф. Потом он понимающе покивал и торжественно заявил: – Нет, Ронхул, ты у нас не Мараха, это точно! Теперь я за тебя спокоен!
– Я и сам знаю, что никакой я не Мараха, и уж тем более не хурмангара, – с достоинством сказал я. – Но почему ты…
– Я хочу сказать, что кумафэга на тебя очень даже действует! – торжествующе объяснил Хэхэльф. – Только очень необычным образом… Может быть ты не в курсе, Ронхул, но рыбки Бэплэ не разговаривают. Поют иногда, это правда. Но человеческих языков они не знают, ни одного. Рыбы, знаешь ли, вообще не умеют говорить – для тебя это новость?
– Вообще‑то нет, – удивленно сказал я. – Но я же не знаю, как тут у вас все устроено. Я подумал, что если уж они петь умеют… Ладно, все равно дай мне кусочек фафуды. Умеют они там говорить, или нет, а покормить их надо. Я же обещал.
– Корми на здоровье, – согласился Хэхэльф. И восхищенно добавил: – Ишь, чего творится!
В конечном итоге я стал обладателем здоровенного овоща, такого же полосатого, как спинки проголодавшихся рыбок, да еще и покрытого разноцветными круглыми наростами, красными, розовыми и желтыми, и отправился на корму. Рыбки восторженно заверещали и начали толкаться.
– Тише, тише, – строго сказал я. – Всем хватит!
Я взял нож и отрезал несколько маленьких кусочков полосатого овоща.
– Сначала плодики! – потребовали рыбки.
– Ладно, миролюбиво согласился я и бросил им один из круглых плодов. – Между прочим, мой друг считает, что у меня слуховые галлюцинации от кумафэги. Во всяком случае, он утверждает, что вы не умеете говорить.
– Это кто еще не умеет! – с набитым ртом пробурчала одна из рыбок.
– Просто вы не умеете слушать, – добавила другая.
– Люди вообще очень глупые создания, – ядовито заметил третья и поспешно добавила: – Но ты не такой. Ты все понимаешь, и ты добрый. Дай еще плодик!
– Подлизываешься! – вздохнул я, бросая им очередной плодик, красный, как помидор.
– Подлизываюсь, – согласилась рыбка. – К человеку с фафудой в руках кто хочешь будет подлизываться.
После того, как рыбки съели все плодики и почти половину полосатого ствола, они вежливо сказали мне спасибо.
– А песенку споете? – с надеждой спросил я.
– Ладно, – снисходительно согласились рыбки. И озабочено потребовали: – Ты фафуду‑то прибереги до вечера! Нам же еще и ужинать надо!
– Вот обжоры! – ворчливо сказал кусок овоща, который я держал в руках.
Вот тут я перепугался по‑настоящему и уронил полосатое лакомство в море.
– Было бы чего пугаться! – укоризненно сказал овощ, покачиваясь на волнах.
– Какой ты неловкий! – наперебой защебетали рыбки. – Это получается сейчас мы должны давиться, чтобы добро не пропало, а вечером ничего не будет!
– Вечером он вам еще чего‑нибудь найдет, не переживайте, – раздался рассудительный негромкий бас. – Уж я‑то знаю, у них там еще много запасов…
Только через минуту я понял, что это говорила моя собственная дорожная сумка. Я запаниковал и бросился искать Хэхэльфа.
– Теперь со мной все разговаривают! – пожаловался я ему. – Пока говорили только рыбки, это было очень даже мило. Но когда к беседе присоединились недоеденная фафуда и моя сумка…
– Ну и чего ты переполошился? – удивился Хэхэльф. – Они ведь ничего плохого не делают, только разговаривают. Это же так интересно! Когда еще ты узнаешь, что думает о тебе твоя дорожная сумка… Впрочем, я уверен, она тебя совершенно не уважает!
– Почему? – обиженно спросил я.
– Потому что она знает, что ты пренебрег моими советами и взял с собой слишком мало теплых вещей, всего одну пару обуви и ни одного одеяла кроме своей нежно любимой серой тряпочки, которую тебе всучили эти пройдохи Урги, – невозмутимо объяснил Хэхэльф. Он говорил в точности как заботливая бабушка, которая пытается снарядить любимого внука в туристический поход.
– Слушай, смех смехом, но так и рехнуться можно! – жалобно сказал я. – Сейчас со мной еще твой корабль начнет разговаривать…
– Очень надо! О чем с тобой можно разговаривать? – тут же насмешливо сказал хрипловатый мальчишеский тенорок. Я поежился.
– Не бери в голову, Ронхул, – посоветовал Хэхэльф. – Это просто новое развлечение. К тому же, это не будет продолжаться вечно… Извини, дружище, у меня столько дел!
– Ладно, тогда пойду пообщаюсь с рыбами, – вздохнул я. – Кстати, ты знаешь, что у твоего Чинки голос как у подростка?
– Это нормально: он у меня довольно новый, – невозмутимо объяснил Хэхэльф. – Его построили всего‑то лет пять назад…
Я вернулся на корму и до вечера слушал обворожительное пение полосатых рыбок. Впрочем, мои ботинки сварливо говорили, что им неинтересно слушать песни без слов, да и волшебное одеяло ургов то и дело отвлекало меня от концерта: оно вдруг начало рассказывать мне анекдоты – все, как один бородатые и несмешные, к моему величайшему сожалению…
Труднее всего оказалось заснуть. Попробуйте подманить Морфея, когда ваша подушка спорит с одеялом о смысле жизни, ваши собственные штаны ворчливо кидают в них цитаты из Екклезиаста, а корабельная мачта растерянно переспрашивает всех: что вы сказали? Впрочем, на рассвете я все‑таки уснул, донельзя утомленный всеобщей говорливостью, а утром все было, как прежде, если не считать того факта, что стайка полосатых рыбок по‑прежнему следовала за нашим кораблем. Они больше не вели со мной увлекательную беседу, но я совершенно точно знал, что рыбки рассчитывают на продолжение вчерашней кормежки.
Хэхэльф с удовольствием пожертвовал на кормление рыбок всю взятую из дома фафуду. Мои новые приятели честно отработали кормежку: их тоненькие голоса выводили мелодию за мелодией, и каждая новая был лучше прежних. Команда Хэхэльфа бродила по кораблю с блаженными физиономиями: от них я узнал, что рыбки бэплэ очень редко радуют мореходов своим сладкозвучным пением, и еще реже собираются в большие стайки и поют хором, поэтому такое событие издавна считается хорошей приметой – самой лучшей из примет! Признаться, это здорово подняло настроение мне самому: я сейчас позарез нуждался в хороших приметах, как никогда прежде…

Глава 9
Хойские бунаба

Путешествие оказалось неожиданно коротким. Когда я спрашивал Хэхэльфа, сколько времени отнимет плавание от Халндойна до Хоя, он неопределенно ответил: ну, это смотря, как плыть… Я сделал свои выводы – как оказалось, совершенно безосновательные! – и приготовился провести на борту корабля дней десять, а то и больше. На практике же выяснилось, что Хэхэльф просто не мог решить: доберемся мы на Хой за сутки, или все‑таки нам понадобятся целых два дня. Одним словом, на закате Хэхэльф позвал меня на нос корабля и молча указал на приближающуюся землю.
– Ты так и не научился подолгу сохранять серьезное выражение лица, – весело сказал он, – а мы уже приехали. И что я теперь скажу ндана‑акусе Анабану?
– Это Хой? – изумился я. – Так быстро?
– Не так быстро, как иногда бывает, но ведь мы не на пожар спешили, правда? – Хэхэльф пожал плечами. – Этот берег называется Вару‑Чару, здесь я вырос… Хорошее местечко!
– И мы уже сегодня будем у твоих приятелей бунаба? – восхищенно спросил я.
– Завтра. Можно было бы и сегодня, но я отлично знаю обычаи бунаба. У них принято считать, что хорошие гости затемно не являются, так что лучше мы станем на якорь и подождем до утра.
– Слушай, – ехидно спросил я, – а чего же ты тогда собирался, как в кругосветное путешествие, если твой Хой так близко? Я‑то думал…
– Ты, может, и думал, но явно не слишком долго, – насмешливо отозвался Хэхэльф. Во‑первых, если я договорюсь о твоем свидании с Варабайбой, нам прийдется отправиться в глубь острова. К твоему сведению, Хой – очень большой кусок суши, гораздо больше Халндойна… А кроме того, вполне может оказаться, что твое путешествие на этом не закончится, а только начнется по‑настоящему. Откуда я знаю, что тебе присоветует Варабайба – вдруг он скажет, что ты должен отправиться обратно в Землю Нао, или на Мадайк, к Шапитуку, или на таинственный остров Махум, где до сих пор живут последние из древних демонов Иппэ‑Гелиппэ, или вообще на Аймымские острова, насчет которых я до сих пор не уверен – есть эта волшебная земля, или ее выдумали бунабские колдуны… Так что я приготовился к долгому странствию – на всякий случай…
– Хочешь сказать, что ты собираешься отвезти меня туда, куда потребуется? – дрогнувшим голосом спросил я.
У меня комок подступил к горлу, честное слово! Я с самого начала подозревал, что Хэхэльф – почти ангел, но даже надеяться на смел, что он решит оставаться со мною до самого конца – пока я не найду дорогу домой, если таковая вообще существует, или не исчезну навсегда в конце года, когда эксцентричная планета Хомана соберется сделать выдох, в соответствии с мрачной космогонией моих не менее мрачных приятелей Вурундшундба…
– Что, я похож на человека, который не доводит до конца дела, за которые взялся? – невозмутимо спросил Хэхэльф. – Значит ты еще плохо меня знаешь, дружище! И не нужно говорить мне спасибо: во‑первых, ты расплатился вперед, когда помог мне дать деру со страмослябского корабля, а во‑вторых… Откуда ты знаешь, может быть я всю жизнь мечтал влипнуть в историю вроде этой!
– Ладно, я возьму себя в руки и не буду говорить тебе спасибо, – улыбнулся я. – Хотя очень хочется…
Ранним пасмурным утром мы причалили к берегу. Хэхэльф тут же принялся давать последние напутствия своей команде. Я с удивлением понял, что все его матросы должны будут оставаться на корабле и сходить на берег как можно реже – только в случае крайней нужды и желательно ночью, чтобы не потревожить местных жителей.
– Бунаба всегда рады мне, но они терпеть не могут чужеземцев, даже если эти чужеземцы с дружественного Халндойна, – объяснил Хэхэльф. – Конечно, если бы я попросил как следует, моей команде разрешили бы меня сопровождать, но не думаю, что хоть кто‑то получил бы удовольствие от такого времяпрепровождения… Хватит с них и того, что я тебя приволоку!
– А это они переживут? – осторожно спросил я.
– Переживут, куда денутся! – беззаботно отмахнулся Хэхэльф. – Ты‑то всего один, да и шум поднимать не склонен, в отличие от моих ребят.
Пока Хэхэльф читал отеческие напутствия своей команде, я решил, что вполне могу немного побродить по берегу. Уж очень мне понравился разноцветный песок Хоя, феерическая смесь приблизительно равных частей синих, желтых, красных, белых и черных крупинок, и невысокая светло‑зеленая трава, и густые заросли кустов с мелкими черными листьями и аппетитными розовыми ягодами, размером с крупный мандарин и такими же круглыми. В тот миг, когда мои ноги коснулись земли, из кустов выскочило несколько зверьков, облик которых мог озадачить кого угодно. Представьте себе мохнатых крокодильчиков размером с крупного бассета, с маленькими острыми ушками, блестящими бусинками неправдоподобно белых глаз и темпераментом итальянской комедийной актрисы. Они издавали громкие звуки, похожие на собачий лай и одновременно мотали коротенькими, но мощными хвостиками – мне показалось, вполне дружелюбно.
– Собачки! – восторженно сказал я. – Какие собачки! Идите сюда, мои хорошие! – мне почему‑то и в голову не пришло, что эти зверюги явились сюда, чтобы искусать нахального чужака, я был совершенно уверен, что мы с ними поладим.
Услышав мой счастливый голос, мохнатые крокодильчики слегка растерялись и даже притормозили – взяли дополнительную минуту на размышление. Потом они неторопливо подошли поближе и испытующе уставились на меня своими круглым светлыми глазами.
– Собачки! – ласково повторил я. – Такие хорошие собачки…
Осторожно, чтобы не испугать зверьков, я протянул руку к тому, кто оказался ближе всех и нежно потрепал мохнатую холку. Собачка коротко рявкнула, подошла поближе, чтобы мне было удобнее ее гладить, и зажмурилась от удовольствия.
Когда Хэхэльф сошел с корабля, я сидел на песке в окружении шести новых приятелей. К этому моменту все собачки валялись на спинках и тихо поскуливали от удовольствия, а я снисходительно почесывал их поджарые животики, покрытие коротким жестким мехом.
– Ну ты даешь, Ронхул! – изумленно сказал он. – Как тебя чару к себе подпустили?
– Как они называются? – переспросил я. – Чару? А по‑моему, просто собачки. Лают так же, и на такс похожи, только пасти как у крокодилов… Но в отличие от крокодилов, мы не кусаемся, да, мои хорошие?
– Еще как кусаемся! – усмехнулся Хэхэльф. – Если бы я заметил, что ты собираешься сходить с корабля, не дождавшись меня, я бы тебя отговорил – именно из‑за этих твоих новых приятелей. Их разводят бунаба и держат здесь, на берегу, чтобы было кому чужаков за задницу схватить, в случае чего… Не знаю, кто такие твои крокодилы, но чару просто созданы для того, чтобы кусаться. Однако же ты как‑то с ними поладил… Что ты сделал?
– Ничего, – смущенно сказал я, – просто увидел их и обрадовался… Ну, начал говорить им всякие глупости: что они хорошие собачки, и так далее, потом почесал им загривки… По‑моему, они просто поняли, что я – не какой‑нибудь проходимец, а положительный герой, так что со мной вполне можно иметь дело.
– И совсем не ворожил? – недоверчиво уточнил Хэхэльф.
– Да вроде нет, – я задумался, а потом честно сказал: – тут так сразу и не разберешься: когда ворожишь, а когда все само собой получается…
– И так бывает, – понимающе кивнул Хэхэльф. Ладно уж, пошли, Ронхул Маггот, укротитель чару… А где твоя сумка?
– На корабле, где же еще! – вздохнул я и неохотно отправился за своей тяжкой ношей. Да уж, прогулка налегке мне сегодня не светила…
Впрочем, прогулка была недолгой. Поселение Бунаба оказалось совсем рядом с берегом – собственно говоря, стоило нам миновать густые заросли высоких прибрежных кустов, и я тут же увидел вдалеке белоснежные домики, здорово похожие на мою собственную недвижимость, оставленную в Сбо, только на плоских крышах некоторых строений стояли разноцветные шатры, их яркая раскраска бросалась в глаза и здорово оживляла пейзаж. К домикам прилагались невысокие заборчики, ухоженные сады, крупные пестрые квадраты огородов и прочие признаки созидательной человеческой деятельности. Честно говоря, я здорово нервничал: а вдруг моя рожа вызовет у этих ребят такое сильное отвращение, что даже все связи Хэхэльфа не помогут мне получить путевку на встречу с Варабайбой…
– Не волнуйся, Ронхул, – беззаботно сказал Хэхэльф. – Если уж ты с чару умудрился поладить, значит все будет путем!
Что касается чару – моих собачек – они теперь следовали за мной, отчаянно виляя хвостами, явно рассчитывая, что в ближайшем будущем я найду свободное время, чтобы повторить пленившую их воображение процедуру почесывания загривков и животиков.
Хэхэльф прибавил шагу, вдохновленный милым сердцу пейзажем, на фоне которого протекало его босоногое детство. Я едва за ним поспевал. К моменту первой встречи с аборигенами я так запыхался, что у меня просто не было сил смущаться. Аборигены оказались двумя загорелыми дюжими детинами в более чем легкомысленных нарядах. На головах у них были те самые матерчатые сапоги, агибубы, которые так насмешили меня еще на Халндойне, только здесь эти головные уборы были гораздо выше – примерно полметра каждый. Впрочем, остальная часть гардероба показалась мне не менее забавной: эти здоровенные дядьки с более чем суровыми лицами были одеты в цветастые пончо до колен. У одного пончо было голубенькое, с рисунком из крупных красных цветов, а у другого – розовое, в яркий желтых горох. При этом они держались с таким достоинством, что мне и в голову не пришло смеяться – я только изумленно покачал головой.
– Хэхэльф! – доброжелательно сказал один из них, увидев моего друга. – Алля фа ндана‑акуса!
Второй тоже что‑то буркнул – настолько приветливо, насколько позволяла его донельзя мрачная физиономия.
– Что они говорят? – тут же спросил я.
– Здороваются, – пожал плечами Хэхэльф. – Просто здороваются со старым приятелем. Говорят, что вот, мол, какой хороший подарок для старого ндана‑Акусы, и все в таком роде… Когда будет что‑нибудь интересное, я тебе переведу.
Мрачные типы в карнавальных костюмах недоверчиво косились в мою сторону. Хэхэльф понял, что нас следует познакомить и загнул длиннющую речь на совершенно непонятном мне языке. Где‑то в середине его словесного водопада мелькнуло мое имя Ронхул, и тут же захлебнулось в очередном мощном потоке незнакомых слов. Старинные друзья слушали Хэхэльфа с возрастающим интересом и важно кивали время от времени, как бы давая понять, что внимательно следят за нитью его повествования. Его усилия не пропали даром: в финале на неприветливых физиономиях бунаба появилось почти дружелюбное выражение – насколько это было возможно.
– А это – местные куса‑баса, то есть зажиточные хозяева, – Хэхэльф наконец повернулся ко мне. – Этого, в голубом пончо зовут Андун, а второго – Чавар.
Мои новые знакомые чинно кивнули мне, услышав своим имена.
– Когда‑то мы с ними разорили немало чужих огородов, – мечтательно закончил Хэхэльф. – В детстве мы были прожорливы и необузданны, как какие‑нибудь дикие лесные кырба‑ате…
– А кто такие эти дикие кырба‑ате? – тут же встрепенулся я.
– Увидишь еще, – отмахнулся он. – Пошли лучше – сколько можно топтаться на тропе?!
И мы отправились дальше. Хэхэльфовы друзья детства чинно поклонились на прощание и пошли своей дорогой.
– А они все так чудно одеваются? – спросил я у Хэхэльфа, когда разноцветные агибубы его приятелей скрылись за раскидистыми кронами деревьев.
– Если ты имеешь в виду агибубу, то даже самый последний бунабский нищий непременно имеет такой головной убор – хотя бы одну, совсем коротенькую, из некрашеной материи, но обязательно! – сообщил он. – Для любого бунабского мужчины агибуба – это самая важная часть его имущества. Это и головной убор, и очень крупная денежная единица – богатство человека бунаба измеряется не в количестве купленных им домов и не в поголовье его стада, а именно в агибубах! Кроме того, агибуба – это своего рода обязательный атрибут, пренебрегать которым недопустимо. Любой бунаба может позволить себе выйти на улицу голышом, или завернувшись в старый коврик для вытирания ног, над ним посмеются, но поймут и простят – с кем не бывает! – но выйти из дому без агибубы… Невозможно! И потом, в их понимании, агибуба – это просто красиво. Можешь мне поверить: наши непокрытые головы кажутся им такой же нелепостью, как тебе их колпаки… И только я могу спокойно взирать и на то, и на другое, – неожиданно гордо заключил он.
– А пончо? – спросил я. – Это такой же обязательный атрибут?
– Нет, просто одежда, хотя она символизирует определенное положение в обществе. Пончо носят не все бунаба, а только куса‑баса – зажиточные хозяева, – откликнулся Хэхэльф. – Другие и рады бы, а не положено!.. Кстати, пончо – очень удобная одежда, что бы ты об этом не думал.
– Может, и удобная, но что‑то в Сбо я таких нарядов, вроде, не видел.
– Потому что в Сбо куса‑баса предпочитают одеваться, как все, разве что от агибуб не могут отказаться, и только когда едут гостить к своим родичам на Хой, извлекают из сундуков свои нарядные пончо, – объяснил Хэхэльф.
– Даже слишком нарядные, – ехидно вставил я. – У меня в глазах до сих пор рябит!
– Что касается ярких расцветок… Видишь ли, каждый бунаба – немного художник, поэтому они просто обожают раскрашивать ткани. Им нравятся яркие краски. Ребят можно понять: здесь, на Хое, почти всегда пасмурная погода, а если еще и одеваться в темную одежду, можно совсем загрустить!
– Здесь почти всегда пасмурно? – удивился я. – Какое замечательное место! Что может быть лучше пасмурной погоды!
– Значит твой вкус совпадает со вкусом Варабайбы, – усмехнулся Хэхэльф. – Говорят, что это он уговорил все облака Хомайги избрать небо над Хоем в качестве места постоянного пребывания, и теперь тучи только изредка отлучаются отсюда, чтобы оросить дождем другие острова… Ну, Ронхул, сделай глубокий вдох и постарайся забыть, что такое улыбка! Мы пришли.
Мы действительно пришли: перед нами была изящная резная калитка, запертая на несколько щеколд – слишком увесистых. если учесть, что даже такой легковес как я вполне мог бы вышибить калитку одним хорошим ударом ноги. Но разумеется, буянить мы не стали. Хэхэльф только негромко выкрикнул несколько неразборчивых слов, и мы принялись ждать. За забором воцарилось оживление: до моих ушей доносился топот шагов и человеческие голоса. Наконец калитка распахнулась и невысокий хрупкий юноша в узорчатой агибубе и широких белых штанах, едва достигающих щиколоток, с поклоном пропустил нас в сад. Вдоль садовой дорожки, выложенной блестящими белыми камешками, стояли мрачные мужчины, все, как один в агибубах и белых штанах того же покроя, что и у их коллеги. Они стояли неподвижно и смотрели на нас в высшей степени неприветливо.
– Имей в виду, Ронхул: они нам улыбаются, – шепнул мне Хэхэльф. – Ребята делают все, что в их силах, чтобы изобразить радость по поводу моего визита – просто у них не слишком хорошо выходит.
– Да, я заметил, – вздохнул я. – А кто они? Сыновья твоего покровителя?
– Ну ты скажешь тоже! – Возмутился Хэхэльф. – Где это видано, чтобы сыновья ндана‑акусы носили штаны, да еще и встречали гостей на пороге?! Это – папну, рабы хозяина дома.
– Рабы? – удивился я. – Так у них тут есть рабы?
– А где их нет? – пожал плечами Хэхэльф. И предупредил: – Ты не обижайся, если во время беседы с ндана‑Акусой я не смогу отвлекаться, чтобы переводить тебе наши слова: этикет, и все такое – сам понимаешь! Если он будет тебя о чем‑то спрашивать, я переведу.
– Ладно, – вздохнул я. – Ты, главное, предупреди, если поймешь, что он хочет сделать меня своим рабом…
– Не бойся, Ронхул, – усмехнулся Хэхэльф. – Ни один бунаба никогда не окажет чужеземцу честь стать его рабом. Они не настолько нам доверяют.
Я озадаченно умолк, пытаясь понять, что же это за рабство такое, если нормальный физически здоровый чужеземец не может удостоиться чести стать рабом… Тем временем, мы подошли к большому одноэтажному дому, который стоял в глубине двора. Он действительно был очень похож на дом самого Хэхэльфа в Сбо, и на тот, который он выменял для меня, только гораздо больше, а украшенная причудливыми узорами входная дверь показалась мне массивной, как какие‑нибудь замковые ворота. Дверь распахнулась, и оттуда высыпала целая толпа счастливых обладателей высоченных агибуб и нарядных женщин разного возраста. Все они: и мужчины, и женщины, были одеты в длинные разноцветные юбки с роскошными высокими поясами и с ног до головы увешаны драгоценностями. Те женщины, что помоложе, показались мне очень привлекательными, несмотря на резко опущенные вниз уголки губ и глубокие складки у рта – такие же, как у мужчин этого народа. Их милая манера прикрывать грудь только ожерельями заставила меня слегка покраснеть: честно говоря, я как‑то не привык к такому скоплению обнаженных дамских бюстов на небольшой площади.
Все эти угрюмые ребята – и мужчины, и женщины, плотным кольцом обступили Хэхэльфа. Некоторые даже ненадолго повисли на его шее – я понял, что несмотря на каменные выражения хмурых физиономий, бунаба все‑таки обладают счастливой способностью испытывать положительные эмоции. Через несколько минут, когда радость встречи слегка поутихла, Хэхэльф принялся читать друзьям своей юности поучительную лекцию о цели нашего визита и о моей персоне заодно. Разумеется, я не понимал ни слова, но видел, что бунаба слушают его с возрастающим интересом и разглядывают меня с неподдельным любопытством. Я окончательно смутился, а когда я смущаюсь, я начинаю улыбаться. Впрочем, я помнил рекомендации Хэхэльфа и изо всех сил пытался бороться с нервной улыбкой. Хвала аллаху, что рядом не было зеркала и я не увидел результат – полагаю он был ужасающим: один уголок моего рта все время сам по себе отползал в сторону, в то время, как другой усилием воли опускался все ниже и ниже. Что ж, зато Хэхэльфу не пришлось доказывать своим приятелям, что он действительно притащил с собой демона: уверен, что у меня все на лице было написано!
Выступление Хэхэльфа продолжалась примерно полчаса. Все это время я оставался объектом пристального внимания – мне ужасно хотелось считать его доброжелательным, но я не мог в это поверить, как ни старался. Впрочем, я тоже с пользой провел время: с любопытством начинающего антрополога изучал новых знакомцев. Разумеется, все они были разными, но я заметил некоторые особенности, присущие всем бунаба. Кроме одинаково неулыбчивых ртов все они обладали длинными, слегка раскосыми, непроницаемо темными глазами, узкими овальными лицами и не то смуглой, не то просто покрытой ровным золотистым загаром, удивительно гладкой кожей. Я вспомнил всех бунаба, которых видел прежде, и решил, что наверное это и есть их расовые отличия. Хотя, что касается опущенных вниз уголков губ, это вполне могло оказаться следствием привычки: у моего приятеля Хэхэльфа имелись те же проблемы с улыбкой, а ведь насколько я понял, в нем не было ни капли бунабской крови – только воспитание.
Наконец Хэхэльф закончил свою пространную речь, нарядные обитатели дома расступились, давая ему пройти, и он поманил меня за собой. Я вздохнул, кое‑как привел в порядок свой перекошенный рот и последовал за ним в прохладный полумрак белого коридора. Я тут же попытался выяснить, о чем он говорил со своими приятелями, но Хэхэльф страдальчески сдвинул брови и умоляюще посмотрел на меня. Насколько я понял, мне предлагалось не отвлекать его от подготовки к последнему, решающему выступлению. Немного поплутав по коридору, мы вышли во внутренний двор, в котором был разбит великолепный сад – не слишком густой, но превосходно спланированный, так что я сразу вспомнил знаменитые японские сады, знакомые мне исключительно по иллюстрациям. В глубине сада стоял еще один дом – небольшой, но необыкновенно красивый, сложенный из очень мелких белых кирпичиков, а роскошный шатер на крыше показался мне настоящим произведением искусства – и это несмотря на то, что я отнюдь не разделяю любовь бунаба к ярким краскам! У входа в дом выстроилось чуть больше дюжины человек в сравнительно невысоких, но расшитых разноцветными узорами агибубах. Одни были в широких штанах, другие – в своего рода юбках до колен, которые, на мой вкус, следовало немедленно поместить в музей Метрополитен, в назидание моим несчастным соотечественникам, именующим себя художниками. Эти нарядные стражи показались мне очень старыми, но их осанка была величественной, обнаженные до пояса загорелые тела – подтянутыми и мускулистыми, а неподвижные, как у индейских вождей, и мрачные, как у падших ангелов, лица были преисполнены неописуемого спокойствия. Честно говоря, эти бунабские дедушки произвели на меня неизгладимое впечатление, я даже смирился с фактом существования такого головного убора, как агибуба – а это дорогого стоило!
– Это личные рабы ндана‑акусы Анабана, – очень тихо, почти не размыкая губ, сообщил мне Хэхэльф. – Их начальник, Хму‑шули‑аси, хранитель циновки – этот высокий старик в красной агибубе – неотлучно находится при ндана‑акусе с момента его рождения. Сколько ему лет – даже подумать страшно! По‑моему, больше сотни. Если учесть, что ндана‑акуса Анабан немного старше моего покойного отца, а хранителем циновки новорожденного нданы редко назначают молодого человека…
– Ничего себе! – таким же едва различимым шепотом отозвался я. И не удержался от вопроса: – А что будет, если он все‑таки умрет от старости? Назначат нового хранителя циновки? Или просто упразднят эту должность?
– Не говори глупости, Ронхул, – строго сказал Хэхэльф. – Ни один хороший раб никогда не позволит себя умереть прежде своего господина. А эти люди – очень хорошие рабы. Лучшие из лучших.
– Бессмертие из чувства долга, – констатировал я. – Кто бы мог подумать!
– Все, Ронхул, пока помолчи, ладно? – попросил Хэхэльф. – Сейчас мне предстоит познакомить тебя с ндана‑акусой Анабаном, а я – не такой уж великий дипломат, поэтому постарайся не мешать.
– А что я должен делать? – робко спросил я. – Может быть, я должен ему как‑то поклониться, или?..
– Вот делать как раз ничего не надо. Обойдемся без поклонов. Просто присутствуй – и все. И самое главное – не улыбайся.
Мы миновали неподвижных стариков, равнодушно посмотревших на нас как на пустое место, и вошли в дом. Коридор был таким же темным и прохладным, как все коридоры в бунабских домах, но в этом доме он оказался очень коротким и прямым. Прямо перед нами была дверь, завешанная тонкой полупрозрачной тканью – такой легкой и невесомой, словно ее соткали не люди, а трудолюбивые паучки. Занавеска сама взлетела вверх, словно от порыва ветра, хотя я мог поклясться, что никакого ветра не было, и мы вошли в комнату. Помещение оказалось просторным и почти пустым, если не считать многочисленных ковров, ковриков и подушек, которые покрывали пол даже не одним сплошным слоем, а несколькими слоями, образуя что‑то вроде пологого холмика в центре комнаты. На плоской вершине этого холмика был постелен большой круглый ярко‑зеленый ковер с густой бахромой, похожей на настоящую живую траву. В центре ковра, опираясь на большие разноцветные овальные подушки, сидел пожилой человек в необыкновенно высокой агибубе – никак не меньше полутора метров, а то и больше! У него было такое же суровое отрешенное лицо, как и у стариков, которых мы встретили у входа. Но в отличие от них, этот дядя был преисполнен такого нечеловеческого величия, что если бы Хэхэльф сообщил мне, что это и есть бог по имени Варабайба, я бы тут же выпалил, что уже и сам это понял. Но царственный старик, разумеется, не был Варабайбой. Передо мной сидел ндана‑акуса Анабан, владыка Вару‑Чару – насколько я понял, всего лишь один из многочисленных мелких правителей острова Хой, хотя словосочетание мелкий правитель совершенно не вязалось с его обликом, осанкой и манерами властелина мира – тот самый человек, который стал для моего друга Хэхэльфа чем‑то вроде отца и научил его всему на свете, в том числе плавать со скоростью моторного катера, улыбаться сердечной улыбкой, а также стрелять из лука и играть на какой‑то местной флейте – правда, двух последних подвигов Хэхэльф при мне пока не совершал…
Некоторое время ндана‑акуса просто смотрел куда‑то перед собой, как бы сквозь нас – как мне показалось, довольно безучастно. В конце концов, я начал чувствовать себя привидением, мерцающим призрачным сгустком разреженной материи, которую невозможно заметить при дневном свете. Потом он внезапно поднялся на ноги одним легким порывистым движением, словно не утопал только что в груде мягких подушек, подошел к Хэхэльфу, оглядел его с ног до головы, одобрительно кивнул, даже снисходительно похлопал его по плечу и неторопливо вернулся на место. Только после этого он внимательно уставился на меня. Мне стало не по себе – признаться, я даже почувствовал противную дрожь в коленках, но потом наши глаза встретились, и я внезапно успокоился. Не могу сказать, что я почувствовал, что ндана‑акуса испытывает ко мне расположение или симпатию – просто почему‑то перестал нервничать, и все тут. Выдержав долгую томительную паузу – Станиславский бы обзавидовался! – старый бунаба наконец вымолвил одно‑единственное слово, что‑то вроде амана, с ударением на последнем слоге.
Это коротенькое, но растянутое при произношении слово стало для Хэхэльфа чем‑то вроде выстрела стартового пистолета: он поспешно открыл рот и начал в очередной раз излагать краткое содержание предыдущих серий. На этот раз он витийствовал не меньше часа. Ндана‑акуса слушал его внимательно, время от времени снисходительно кивал, как бы давая понять, что болтовня моего друга пока ему не надоела.
Наконец Хэхэльф выдохся и умолк. Ндана‑акуса Анабан кивнул и задумался. Я понял, что уже давно хочу в туалет и огорчился – надо же, как некстати! Мне повезло: размышления ндана‑акусы длились всего несколько минут. Потом старик заговорил, и его голос, низкий и глубокий, произвел на меня самое благоприятное воздействие. Я сразу, без всякого перевода, понял, что ндана‑акуса собирается мне помочь – довольно странно, если учесть, что интонации этого величественного старца были такими же недовольными, как и его морщинистое лицо. Закончив говорить, он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я очень хорошо понял, что имел в виду Хэхэльф, когда говорил о сердечной улыбке бунаба. Взгляд ндана‑акусы не был ни веселым, ни приветливым в обычном понимании этих слов, но мне вдруг стало очень тепло и уютно в обществе его более чем мрачной персоны, можно сказать, я впервые в жизни обнаружил, что во Вселенной есть место, где меня любят: не за какие‑то там гипотетические достоинства, которым здесь была грош цена, а просто так, потому что я есть – как любят дерево, которое растет в саду, или ручей за домом, на дне которого можно разглядеть пестрые разноцветные камешки, или сухой узорный лист, который можно отыскать в траве, принести домой и положить под стекло…
Хэхэльф ответил старику коротко и, как мне показалось, взволнованно. Потом дернул меня за рукав – я‑то стоял как вкопанный, переваривая свои неземные ощущения – и мы вышли в сад.
– Все в порядке, да? – спросил я, щурясь от яркого света: все три солнышка стояли в зените, что на моей памяти случалось с ними крайне редко.
– Ага, – Хэхэльф выглядел необыкновенно довольным. – А ты сам понял, да? Ты понравился старику – я надеялся на это с самого начала, но даже не ожидал, что между вами возникнет такая симпатия… Ндана‑акуса даже захотел с тобой побеседовать, чего с ним уже очень давно не случалось. Вообще‑то старик не охотник слушать чужую болтовню. Поговорить о ценах на щенков моих чару с богатым торговцем; ответить на глупый вопрос моего старшего сына, дабы он уяснил собственное несовершенство; спросить у молодой жены, какая она у меня по счету; дать тебе дельный совет, если ты специально приедешь на Хой, чтобы его получить – это я еще понимаю. Но о чем еще можно разговаривать с людьми, Хэхэльф? – вот что сказал он мне лет двадцать назад, и с тех пор его мнение по этому вопросу не переменилось.
– Так почему же ты не перевел мне вопросы ндана‑акусы, если он в кои‑то веки захотел пообщаться? – огорчился я.
– Да потому, что не было никаких вопросов, глупая твоя голова! – рассмеялся Хэхэльф. – Здесь, на Хое, только рабы быстро поворачиваются, Ронхул! Сейчас ндана‑акуса посмотрел на тебя и выслушал твою историю в моем изложении. Теперь он будет до вечера размышлять об увиденном. А вечером будет пир – специально в честь нашего приезда. Впрочем, у них здесь каждый вечер пир, просто когда появляется гость, ему любезно сообщают, что пир не просто так, а именно в его честь… Да, так вот: если к вечеру у ндана‑акусы не пройдет желание задавать тебе вопросы, он задаст их на пиру, чтобы все его домочадцы могли насладиться вашей беседой. Дядя Анабан – очень великодушный человек, хотя с виду, конечно, не скажешь…
– Как ты его назвал? Дядя Анабан? – весело переспросил я.
– Ой, тише, – поморщился Хэхэльф. – Я называл его так, пока был мальчишкой. Детям часто разрешается то, что не позволено взрослым.
– Ладно, я не стану его так называть, – великодушно пообещал я. – За это ты откроешь мне страшную тайну: где тут у них туалет?
Получив это сакральное знание из первоисточника, я быстро привел в порядок свои самые неотложные дела, и мы с Хэхэльфом отправились устраиваться. Нас сопровождал донельзя важный человек в коротенькой ярко‑желтой агибубе и такой же желтой юбке, которая начиналась под мышками, но не достигала колен. Со слов Хэхэльфа я понял, что сей напыщенный тип – хуса, тоже раб, но более низкого ранга, чем ребята в штанах, которые называются папну. Этого достойного джентльмена звали Хвоп, и он был слугой Хэхэльфа в те времена, когда мой приятель с легкой руки своего папаши стал заложником и поселился в семье ндана‑акусы Анабана.
– Понимаешь, я ведь – не родственник ндана‑акусы, и вообще не бунаба, поэтому услуги таких почтенных рабов как папну мне по чину не полагаются, – объяснил мне Хэхэльф. – С другой стороны, я был сыном знатного человека, хоть и чужака, так что считалось, что оставить меня вовсе без слуги просто неприлично. Поэтому ко мне приставили Хвопа. Невелика честь, конечно: простых рабов хуса в доме ндана‑акусы разве что горшки мыть допускают, но все лучше, чем ничего… Зато сам Хвоп оказался счастливчиком: он до сих пор считается моим личным слугой, и когда я приезжаю погостить, он мне, конечно, прислуживает. Но приезжаю‑то я, сам понимаешь, редко! Поэтому большую часть времени он бездельничает: сидит в саду и грызет спелую умалу – под тем предлогом, что хозяин ему ничего не приказывал. Что касается меня, я доволен: хоть одного человека я на своем веку уж точно сделал счастливым!
Пока он мне все это рассказывал, навстречу нам вышла нарядная коренастая женщина средних лет. За ней следовал высокий худой человек с очень большим носом и маленьким, но таким же недовольным, как у всех бунаба ртом, одетый в нелепую короткую юбку, как и слуга Хэхэльфа. Женщина что‑то угрюмо буркнула и ушла, а длинноносый незнакомец остался с нами.
– Вот человек, которому, кажется, повезло еще больше, чем Хвопу! – торжественно сказал мне Хэхэльф, указывая на него. – Этого парня зовут Вєха, и он – твой личный слуга. Хондхо – тетка, которая его привела, незамужняя сестрица дяди Анабана и управительница его дома – сказала, что ндана‑акуса распорядился прислать слугу в распоряжение важного гостя. Эк ты его все‑таки впечатлил!.. Насколько я в курсе твоих планов на будущее, этому счастливчику, Вєхе, осталось работать всего несколько дней, а потом он может бездельничать до глубокой старости, аргументируя это тем, что хозяин ничего не приказывал делать. Правда здорово?
– Здорово, – согласился я, с сомнением оглядывая своего слугу с ног до головы. – Только я не совсем представляю себе, как я буду отдавать ему приказы: я же языка не знаю.
– Поэтому к тебе приставили не кого‑нибудь, а именно Вєху, – невозмутимо ответил Хэхэльф. – Он немного говорит на кунхє… ну, не то чтобы говорит, но несколько слов знает, если не забыл. Я его сам когда‑то научил.
– Ну тогда скажи что‑нибудь, – потребовал я у своего слуги. Он молчал, и я спросил: – Ты не понимаешь?
Хэхэльф решил помочь нам найти общий язык и что‑то сказал по‑бунабски. Лицо Вєхи просветлело и он сказал: Жопа, – после чего уставился на меня счастливыми глазами отличника, только что выдержавшего трудный экзамен.
– Все понятно! – фыркнул я. – Твоя школа, говоришь?
– Я учил его и другим словам, – смущенно возразил Хэхэльф. – Просто остальное он наверное все‑таки забыл…
– Ничего страшного, – вздохнул я, – жил же я до сих пор без слуги, и вообще, некоторые вещи можно объяснить с помощью жестов… А если мне очень припечет поделиться с этим замечательным знатоком кунхє своими душевными переживаниями, буду обращаться к тебе за помощью: ты учил этого гения, значит тебе и расплачиваться за его невежество!
На том мы и порешили. И отправились осматривать комнаты, отведенные для нашего проживания. Надо отдать должное хозяйке дома, коренастой тетушке Хондхо: она отвела нам очень удобные апартаменты. Не просто по комнате для каждого, а своего рода квартирку, состоявшую из трех помещений. Одна комната, самая маленькая и практически пустая, была проходной, а из нее можно было попасть в две другие – светлые просторные спальни, щедро оснащенные невообразимым количеством круглых ковриков, таких же круглых тонких одеял, расшитых совершенно неземными узорами, и больших пухлых подушек. Вєха и Хвоп тут же уселись на коврики в маленькой комнате и с надеждой уставились на нас с Хэхэльфом – очевидно, прикидывали, дадим ли мы им побездельничать. Я бы, наверное, дал, но Хэхэльф получил другое воспитание. Он сразу же отправил их в сад, откуда наши слуги вернулись только через полчаса, нагруженные корзиной фруктов.
– Лучше всегда иметь в своей спальне что‑нибудь пожевать, – объяснил мне Хэхэльф. – А то пируют здесь только по вечерам, а все остальное время крутись сам, как знаешь. То есть, считается, что если человек проголодался, он просто пойдет на кухню и возьмет там, что ему нужно. Но я хорошо знаю здешнего главного повара. Взять что‑то на кухне, где хозяйничает старый Клу… Знаешь, Ронхул, я не самый трусливый парень на Хомайге, и мне довелось побывать во многих морских сражениях. Да что там морские сражения, я и с любым альганским воякой не прочь поразмяться один на один, в полном боевом вооружении! Но сунуться на кухню к дядюшке Клу за шесть часов до начала вечернего пира – увольте!
– Мне уже стало страшно, – вздохнул я. – Сейчас начну плакать и проситься домой, к маме.
– И будешь абсолютно прав! – решительно сказал Хэхэльф. Порылся в корзине, извлек из нее парочку аппетитных розовых плодов неизвестного мне пока вида и заявил: – Ты как хочешь, Ронхул, а я собираюсь поваляться. Устал я! – и он отправился в одну из спален.
Выразить не могу, как меня обрадовало его решение. Я сам едва держался на ногах: пробуждение на рассвете, волнения в связи с официальным приемом у ндана‑акусы и обилие новых впечатлений вымотали меня совершенно. Поэтому я тут же упал на груду подушек в своей спальне и сам не заметил, как уснул.
Проснулся я от того, что в соседней комнате кто‑то ругался – правда, на незнакомом языке, но интонации не оставляли места сомнениям. Я открыл дверь и обнаружил, что ругаются наши с Хэхэльфом слуги. Они сидели каждый в своем углу и обменивались любезностями. Голоса звучали так, словно ребята вот‑вот схватятся не на жизнь, а насмерть, но их мрачные лица при этом сохраняли совершенно бесстрастное выражение. Дверь в спальню Хэхэльфа была распахнута настежь, его самого там не было.
– Ну что, проснулся наконец? – весело спросил он меня откуда‑то сзади. Я обернулся и увидел, что Хэхэльф стоит во дворе и заглядывает в мое окно.
– Разбудили! – пожаловался я.
– Да, ребята немного поцапались, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Начали выяснять, кто из них теперь более важная персона. Мой слуга, Хвоп, считает, что он, поскольку я – почти приемный сын ндана‑акусы, так что он, соответственно – почти папну. А твой Вєха не сдается и заявляет, что еще надо выяснить: вполне возможно, его хозяин – то есть ты! – это хозяин хвопова хозяина – то есть меня. В какой‑то момент он позволил себе нахальство предположить, что ты купил меня на невольничьем рынке.
– Как же, как же! Как вчера было помню: иду это я по невольничьему рынку и думаю: кого бы прикупить… – прыснул я. Потом прислушался к эмоциональному диалогу наших слуг и с любопытством спросил: – А что это значит: чам‑чам байя агибуба?
– Это значит: у тебя агибуба в дерьме, – совершенно серьезно перевел Хэхэльф. – Очень серьезное оскорбление! Если бы эти двое были ндана‑акусами разных областей, тут же началась бы война.
Он так заинтересовался происходящим, что уселся на мой подоконник и внимательно прислушался.
– Масса пхатма! – сказал мой слуга своему оппоненту. Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа. Тот наморщил лоб.
– Даже не знаю, как это перевести! Ну, скажем так: несолидный человек, не берегущий свою честь, да к тому же еще и с грязным задним проходом.
– Круто! – уважительно сказал я. – Куда уж там страмослябам с их скромным ибьтую мэмэ!
– Ну почему! – тоном знатока возразил Хэхэльф. – Страмослябы тоже лихо ругаются, етидрєный хряп!
– Ном тэ ном! – неслось из нашей прихожей. – Пабба рамэ! Кара умэ аа!
– Хэхэльф, будь человеком, переведи! – заныл я. – Я еще могу понять и простить твое нежелание переводить мне слова ндана‑акусы, и все такое… Но сейчас! Это же самое интересное!
– С удовольствием, мой бедный необразованный друг! – великодушно отозвался он. – Ном тэ ном означает: человек, которого подозревают в том, что он гадит в свой котел для еды. Пабба рамэ означает: я гадил в твоем огороде – обычно подобное заявление не основано на реальных фактах, сам понимаешь! А кара умэ аа значит: человек, который засовывает еду в свой задний проход.
– Оказывается, местные ругательства отличаются ярко выраженной анально‑факальной тематикой, – глубокомысленно прокомментировал я.
– Чего? – опешил Хэхэльф.
– Имею я право тоже хорошенько выругаться? – невинно спросил я. – Чем я хуже своего раба?
– Тоже верно, – миролюбиво согласился он.
– Акха ассу! – тем временем изрек Вєха. И веско добавил: – Атэ байя!
– Тебе снятся задние проходы моих рабов, – из Хэхэльфа мог бы получиться отличный синхронный переводчик. – Мои рабы бьют палками дерьмо жен твоих рабов!
– А что, у этих ребят есть еще какие‑то свои рабы? – опешил я.
– Да нет, конечно, – невозмутимо ответил Хэхэльф. – Просто так принято говорить во время ссоры…
– Ну уже легче, – вздохнул я, – а то я и без того запутался в бунабской табели о рангах: почтенные рабы папну, обыкновенные рабы хуса… Я уж было подумал, что есть еще какие‑нибудь рабы простых рабов, совсем уж задрипанные!.. Слушай, я еще вот чего не понимаю: как может быть, что такой коротенькой фразе Атэ байя , всего‑то из двух слов, соответствует столь сложный перевод: Мои рабы бьют палками… – ну и так далее. Что означает слово Атэ? Раб? Палка? Или раб с палкой? Или раб, который бьет палкой?
– Да ничего оно само по себе не означает, – пожал плечами Хэхэльф. – Видишь ли, брань не является частью бунабского языка. Понимаешь, какое дело: бунаба говорят на том языке, который дал им Варабайба. Полагают, что это – его родной язык, поэтому бунаба очень горды тем, что говорят на языке богов. Но в языке Варабайбы совсем не было слов, подходящих для хорошей ссоры. Наверное боги никогда не ругаются… Ну а бунаба – не боги. И когда между ними затевалась свара, они тут же начинали драться, поскольку не могли выразить свою неприязнь к противнику с помощью слов. Потом им надоело драться по пустякам, и они решили, что им требуются хорошие ругательства. Началось с нескольких фраз, которые придумал тогдашний ндана‑акуса Середины Острова Пхех. Он собрал всех бунаба вместе и объяснил им, что означает каждое выражение. Всем очень понравилось, так что драк сразу стало поменьше. С тех пор каждый новый ндана‑акуса придумывает какое‑нибудь новое ругательство, или просто изменяет значение старого, о чем немедленно сообщает своим счастливым подданным и прочим жителям острова на торжественном собрании у скалы Великой Агибубы.
– А что, еще и скала такая есть? – изумился я.
– Конечно, и ты сам ее увидишь, поскольку именно туда мы и отправимся: чаще всего Варабайбу можно застать именно в тех местах. Собственно говоря, форма скалы и стала прообразом бунабских головных уборов!
– Здорово! – резюмировал я. – История возникновения бунабских ругательств – это нечто! Слушай, а нельзя подсказать им парочку? – Я подумал, что это был бы самый идиотский, но весьма эффектный способ оставить свой след в истории этого экстравагантного народа.
– Ты что! – Хэхэльф почти испугался. – Эта привилегия принадлежит только ндана‑акусам, даже их сыновья не имеют права высовываться со своими предложениями!
– Ладно, – усмехнулся я, – нельзя, так нельзя… Им же хуже!
Перебранка наших рабов тем временем продолжалась. Пока Хэхэльф любезно читал мне краткую, но захватывающую лекцию, ребята успели наговорить друг другу множество замечательных вещей.
– Эр ту эр! – язвительно сказал Вєха.
– Лу ту лу хэк ту лу агибуба! – выпалил Хвоп.
– Твой говорит: ты – человек, прислуживающий своим рабам. А мой отвечает: ты чешешь зады моим домашним животным, в то время, как мои рабы гадят в твою агибубу. Дело зашло слишком далеко, пора их приструнить, а то сейчас, чего доброго, начнется драка, – заметил Хэхэльф. Он быстро спрыгнул на устланный коврами пол моей комнаты подошел к переругивающимся слугам и веско сказал им: – Ык! Ун де ак!
Наши суровые слуги тут же умолкли, с неописуемо мрачным видом уставившись куда‑то вдаль.
– Пошли купаться, Ронхул, – весело предложил мне Хэхэльф. – Здесь в саду до фига бассейнов: с теплой водой, с холодной водой, с морской водой, с дождевой – на любой вкус!
– Пошли, – обрадовался я. И с любопытством спросил: – А что ты им сказал?
– А, ничего особенного, – отмахнулся Хэхэльф. – Просто велел им заткнуться. И добавил ун дэ ак – это ругательство, обозначающее человека, который унижается перед своими рабами в присутствии их рабов… Ну, не то что бы я действительно имел в виду именно это – просто использовал самый доступный способ выражения, чтобы сказать ребятам, что они ведут себя недостойно.
Я восхищенно покачал головой, ошеломленный сказочными возможностями бунабской ненормативной лексики, и мы отправились купаться, поскольку нет лучшего занятия для праздного человека в теплый день. Во дворе, тем временем, полным ходом шли приготовления к пиру. Многочисленные почтенные рабы папну, все, как один в высоких агибубах и широких штанах, неторопливо раскладывали на примятой после многочисленных пирушек траве круглые циновки и пухлые подушки. Ребята действовали неторопливо, как настоящие художники: положив на землю очередной предмет, непременно отходили на несколько шагов и смотрели, как выглядит вся композиция в целом. К тому моменту, как солнышки решили спуститься пониже, а я понял, что несколько переборщил с водными процедурами, эти вдохновенные парни наконец закончили работу над своей инсталляцией: большой пестрый круг из подушек и циновок благополучно сомкнулся. Начался новый этап священнодейства, папну принялись расставлять многочисленные столовые приборы: миски, мисочки и совсем уж крошечные блюдечки – пока совершенно пустые. Я понял, что не доживу до начала всеобщего чревоугодия и отправился в свою комнату, где тихо, по‑партизански уничтожил несколько здоровенных плодов странного вида, но совершенно уникального вкуса.
– Все у тебя не как у людей! – огорчился Хэхэльф. Он застукал меня за поеданием последнего, самого экзотического, плода из его утренних запасов, немного похожего на смешной головной убор бунаба: тоже своего рода сапожок. На вкус сей дар природы напоминал, как ни странно, сдобную булку.
– Кое‑что у меня как у людей, можешь мне поверить! – успокоил я своего скорбящего друга.
– Ну, может быть, кое‑что, – вздохнул он. – Но кто же так объедается за полчаса до пира?
– Я объедаюсь. А что, было бы лучше, если бы я лег и умер? – возмутился я. – Я ведь даже не завтракал.
– И кто тебе виноват? – Хэхэльф озабоченно покачал головой. – Теперь ты, пожалуй, ничего жрать не станешь под предлогом, что, дескать, сыт. Хозяева, чего доброго, разобидятся: пир все‑таки в нашу честь – оно тебе надо?
– Разобидятся, говоришь? – помрачнел я. – Ладно, сделаю над собой героическое усилие и съем еще что‑нибудь.
– Что‑нибудь делу не поможет, – строго сказал Хэхэльф. – Ты даже не представляешь себе, Ронхул, сколько надо съесть, чтобы бунаба убедились, что тебе по душе их угощение… Нет, без масла сагыд тут не обойдешься!
– Что это за масло такое? – заинтересовался я.
– О, это по‑настоящему чудесная вещь, – многообещающе протянул Хэхэльф.
– Его едят? – не отставал я.
– Нет. Его не едят, маслом сагыд мажут брюхо, – совершенно серьезно объяснил он. – А вот уже потом едят. Столько, что страшно делается! И без тяжелых последствий: ты даже не разжиреешь особо от такой пирушки. И уборную не придется отстраивать заново после того, как ты посетишь ее поутру – словно и не было ничего. Слышал когда‑нибудь выражение: жрет как не в себя? Ну вот, именно это и происходит с человеком, который намазал живот маслом сагыд. И сейчас тебе прийдется познакомиться с этим чудесным средством на собственном опыте, а не то плакала моя дипломатия!
– Надо, так надо, – нерешительно согласился я. – А со мной точно не начнут твориться всякие странные штуки, как от твоей хваленой кумафэги?
– Никаких странных штук! – пообещал Хэхэльф. – Никаких чудес, за исключением зверского аппетита: ты сам себя не узнаешь!
– Ладно, – вздохнул я, – уговорил. Давай сюда свое масло.
Хэхэльф тут же отправился в свою комнату и принялся с остервенением рыться в дорожных сумках. Этому удовольствию он посвятил добрую четверть часа. Наконец вернулся ко мне, неописуемо гордый свершенным подвигом, и торжественно потряс перед моим носом небольшой керамической бутылочкой. Аккуратно вытащил пробку, сунул драгоценный сосуд мне в лапы и нетерпеливо взмахнул рукой – дескать, давай, не тяни. Я осторожно понюхал содержимое бутылочки: хотя мне и не предстояло его пить, но мазать чем попало собственный живот тоже не слишком хотелось. Вопреки опасениям, запах мне очень понравился: масло сагыд пахло, как увядшая роза, медом и жухлой травой.
– И что я теперь должен делать? – спросил я Хэхэльфа. – Как им пользуются?
– Вот бестолочь! – почти нежно сказал он. – Просто расстегни рубаху, плесни немного масла на ладонь и намажь свое тощее брюхо: не велика наука!
– Тебе все просто! Откуда я знаю: может быть положено мазать какой‑то определенный участок живота, – вздохнул я, слегка обиженный словом бестолочь.
– Определенный участок мазать не надо! – ехидно откликнулся Хэхэльф. – Только брюхо… Ладно, ладно, не скрипи зубами, грозный Маггот, если очень обиделся, можешь сказать мне масса пхатма, я переживу!
– Масса пхатма, – с удовольствием повторил я, и мы оба расхохотались, как дети, оставленные без присмотра и упражняющиеся в произнесении запретных, но заманчивых взрослых словечек.
– Несолидный! Человек! Не берегущий свою честь! Да к тому же еще и с грязным задним проходом! – сквозь смех простонал я.
– Ишь ты, сразу запомнил! – восхитился Хэхэльф.
Потом я все‑таки выполнил его нехитрую инструкцию и осторожно намазал живот густой темной жидкостью, на ощупь действительно напоминающей масло.
– Вот и молодец., – с облегчением сказал Хэхэльф. У него был вид заботливой мамаши, только что убедившей свое чадо принять приписанную доктором микстуру. – Можешь застегнуться. Или ты теперь собираешься всегда ходить в таком виде?
– Рубаха испачкается, – проворчал я. – Пропадет. Жалко же!
– Не испачкается, – заверил меня Хэхэльф. – Масло уже почти впиталось, сам посмотри.
Я опустил глаза и с изумлением обнаружил, что мой живот снова выглядел почти таким же чистым, как после купания. Пока я пялился на сие чудо, слово почти перестало быть актуальным: последнее темное пятнышко бесследно исчезло с моей кожи.
– Круто! – восхитился я, застегивая маленькие непослушные пуговицы, скользкие, как стекло. Потом прислушался к своим ощущениям и с удивлением сказал: – Знаешь, пока ничего не происходит. Я по‑прежнему не чувствую себя голодным.
– Ничего, скоро почувствуешь! – оптимистически заверил меня Хэхэльф. – Требуется некоторое время, чтобы масло сагыд как следует пропитало твои потроха. Оно и к лучшему: пир начнется не раньше, чем через четверть часа.
Вынужден признаться: я не дождался начала пира. Минут через десять я понял, что просто погибну, если немедленно не съем хоть что‑нибудь. К счастью, существовала корзина с плодами, опустошенная всего наполовину. Я извлек оттуда спелую умалу и захрустел, как оголодавший кролик.
– Ты бы все‑таки прожевывал, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Так ведь и подавиться можно! Держи себя в руках, Ронхул: вечер только начинается!
– Ты сам намазал меня этой дрянью, – проворчал я, – а теперь выпендриваешься с полезными советами… Раньше надо было думать!
Тем не менее Хэхэльфу как‑то удалось сдержать мой первый стихийный порыв жрать все, что под руку подворачивается, а потом я сам взял себя в руки: ко всему можно притерпеться, если припечет. По крайней мере, когда пришло время идти во двор, я не рычал при виде пищи и вообще вел себя вполне прилично. Нам достались почетные места: Хэхэльфа усадили по правую руку от пустующего пока места ндана‑акусы, а меня – рядом с ним. Сервировка оказалась скромной и незамысловатой, к моему величайшему облегчению: терпеть не могу тужиться, пытаясь отличить рыбный нож от десертной вилки! Перед нами стояли пустые миски разных размеров и лежали большие трезубые вилки, отличающиеся от знакомых мне столовых приборов тем, что острия их зубцов располагались не на одной прямой линии, а являлись вершинами невидимого равностороннего треугольника. Я понял, что с технологией поглощения продуктов питания у меня проблем не будет – и на том спасибо!
– А где ндана‑акуса? – шепотом спросил я своего спутника. – Что, он передумал общаться? – К этому моменту я уже настолько взял себя в руки, что смог интересоваться вещами, не имеющими отношения к пище.
– А кто его знает, – пожал плечами Хэхэльф. – Но то, что его пока нет – это нормально. Ндана‑акуса всегда появляется примерно через час после начала пира: во‑первых, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение, во‑вторых, дабы дать всем понять, что он не торопится набить желудок… ну и еще потому, что в начале пира все так голодны, что уделяют ндана‑акусе недостаточно внимания, а ему это не нравится…
– Мудрое решение! – удивленно согласился я. – И самое главное: все довольны.
Потом я сказал себе можно и принялся вовсю демонстрировать гостеприимным хозяевам свое уважение: уписывал за обе щеки все, до чего мог дотянуться, не слишком заботясь об этикете – я заметил, что и сами бунаба о нем не слишком заботятся. Они тоже дружно пережевывали пищу и практически не общались, только время от времени что‑то неприветливо бурчали себе под нос: насколько я понял, просто просили своих соседей по застолью передать им то или иное блюдо. Я же говорил, тебе, что на кухне этого дома хозяйничает настоящий монстр: готов поклясться, что для большинства домочадцев это первая трапеза за день! – весело шепнул мне Хэхэльф.
В самый разгар этого веселья я получил великолепную возможность в очередной раз разинуть рот от изумления. Событие того стоило: из глубины сада вышла самая невероятная компания, какую только можно себе представить. Большие – ростом до полутора метров – толстые мохнатые создания, этакие пушистые холмики с короткими лапками, маленькими аккуратными, почти кошачьими ушками, черными блестящими глазками‑бусинками и неописуемо большими щеками – Дизи Гиллеспи обзавиловался бы! В довершение ко всему, они были одеты в разноцветные передники, совсем как домохозяйки из рекламных роликов. Яркая раскраска передников свидетельствовала, что эти создания природы одеваются в том же бутике, что и все окрестные бунаба. Из кармашков торчали трезубые вилки вроде тех, которыми были вооружены все участники пира. Из дома тут же выскочило несколько рабов с ковриками под мышками и мисками в руках. Они поспешно расстелили коврики на некотором отдалении от нас, расставили котлы и рванули в дом, чтобы через некоторое время появиться с новыми порциями. Толстые звери, чинно расселись по местам, достали из карманов свои вилки и принялись за еду. Я смотрел на все это, разинув рот, временно забыв даже о непреодолимом чувстве голода, масле сагыд и прочей мистике в бунабском стиле.
– Кто это, Хэхэльф? – наконец я догадался, что мой друг может дать мне исчерпывающую консультацию по этому вопросу.
– Это? Это кырба‑ате, – с набитым ртом ответил он. – Впрочем, бунаба называют этих замечательных толстяков шубабодо. Хочешь сказать, что никогда раньше их не видел? Вообще‑то на Мурбангоне их хватает. Хотя, конечно: землю Нао они не очень‑то жалуют, а ты в основном там околачивался…
– А кто такие эти кырба‑ате? – настойчиво спрашивал я. – Что они здесь делают?
– Как – что? Сам не видишь: едят! – пожал плечами Хэхэльф. – Они всегда едят. Вот уж кому не требуется масло сагыд! Они каждый вечер приходят к ндана‑акусе, когда в доме начинается пир. Тут уж хочешь, не хочешь, а корми гостей!
– Это обязательно? – восхитился я.
– Вообще‑то, конечно, не обязательно. Но весьма желательно. Кырба‑ате – звери Мараха. А с Мараха лучше не ссориться: ни с людьми Мараха, ни с животными, ни даже с деревьями… И потом, если ндана‑акуса не будет кормить их на пирах, они повадятся на его огороды. Здесь земля добрая, урожай следует за урожаем: сегодня сорвал умалу, а завтра на ее месте уже новая пробивается… Но если кырба‑ате начнут ходить на твой огород, можешь искать себе новое занятие, чтобы прокормиться: тебе ничего не останется!
– Страсти какие! – уважительно сказал я. – Настоящий рэкет!
– Ну, для ндана‑акусы Анабана приглашать к себе десяток кырба‑ате каждый вечер – не проблема, сам понимаешь, – заверил меня Хэхэльф. Зато он может хвалиться перед соседями своим богатством: говорит им, что кормит всех окрестных кырба‑ате. Такое удовольствие мало кому по карману. А они за это не трогают огороды: ни его собственные, ни его людей… Ну, вообще‑то, бывает, побезобразничают иногда, но только изредка, чтобы их уважать не перестали!
– Ну дела! – изумленно сказал я. И робко спросил: – А местные жители на них не охотятся? Они на вид такие славные… и совершенно беззащитные: ни клыков, ни когтей!
– Смеешься? – Хэхэльф даже на месте подпрыгнул от удивления. – Охотиться? На кырба‑ате? Они же Мараха, дурень!
– Извини, забыл, – вздохнул я. – А в чем это выражается? Я имею в виду: они умеют делать какие‑нибудь чудеса, как люди Мараха?
– Еще бы! – с энтузиазмом кивнул Хэхэльф.
– А какие? – не отставал я.
– Понятия не имею, – он пожал плечами. – Они никому об этом не рассказывают… Да ты жуй давай! Тетя Хондхо уже на тебя подозрительно косится. Наверное ей кажется, что ты недооцениваешь жареные плавники рыбы бесеу в сладком соусе из плодов улидибу… Зря я, что ли, столько масла сагыд на тебя перевел? Неужели уже наелся?
– Нет, конечно, – вздохнул я. – Просто эти удивительные зверушки… Глаз отвести не могу!
– Ты бы действительно лучше жрал, чем на нас пялиться. А то тощий такой – смотреть противно! – внезапно сказал один из мохнатых гостей, обернувшись к нам. Он говорил громко, четко и, судя по всему, на языке кунхє – по крайней мере, я его сразу понял.
– Ничего себе, – упавшим голосом сказал я. – Скажи, Хэхэльф, здешний повар добавляет кумафэгу во все блюда, или только в некоторые? Предупреждать надо…
– Никто никуда кумафэгу не кладет, ты что спятил? – он озадаченно покачал головой. – С чего ты взял?
– Они со мной разговаривают, эти зверушки, – пожаловался я. – Сейчас в беседу вступят мои ботинки… Знаешь, мне уже не смешно!
– А, ты решил, что тебе мерещится! – рассмеялся Хэхэльф. – Не переживай, кырба‑ате действительно говорят, да еще и на всех языках, какие только есть в мире Хомана – как и все прочие Мараха… Правда, деревья Мараха крайней редко говорят вслух, но такое с ними все‑таки иногда случается.
– Давай, давай, жуй, – снова ворчливо сказал мне пушистый кырба‑ате, – и нам не мешай. Потом, когда мы поедим, можешь подойти поближе, если уж тебе так припекло.
– Слышал? – весело спросил меня Хэхэльф. – Экий ты, оказывается, обаятельный, Ронхул Маггот: даже кырба‑ате согласны подпустить тебя поближе. Вообще‑то, они нашего брата, человека, не слишком балуют вниманием…
Тут у меня случился очередной приступ обжорства и я наконец оставил его в покое. Все к лучшему: по крайней мере, тетушка Хондхо смогла убедиться в моей лояльности к жареным плавникам рыбы бесеу.
Ндана‑акуса Анабан появился, как и предсказывал Хэхэльф, примерно через час. Оглядел всех присутствующих с таким выражением лица, словно оказался в обществе отравителей, клятвопреступников и предателей сотрапезников, и уселся на подушки между Хэхэльфом и своим старшим сыном, нданой – то есть местным принцем Уэльским – со странным трехступенчатым именем Рэй И До, молчаливым мужчиной средних лет, почти столь же величественным, как его отец, и таким же недовольным. Хэхэльф сообщил мне, что ндана Рэй И До – человек степенный и с правильным мнением – среди бунаба это считалось самым крутым комплиментом. Некоторое время ндана‑акуса Анабан брезгливо разглядывал поставленную перед ним еду, потом все‑таки снизошел до того, чтобы ее продегустировать, и что‑то буркнул себе под нос.
– Он говорит, что еда не так отвратительна, как могла бы быть – если учесть, что все повара в этом доме – бездарные бездельники, – перевел мне Хэхэльф. И добавил: – На самом деле он так не думает, и все это знают, просто ндана‑акуса должен все время быть недовольным – иначе его постепенно перестанут уважать.
– Будешь смеяться, но у него имеется куча единомышленников в любом из известных мне миров, – кивнул я.
Ндана‑акуса внезапно заинтересовался нашей беседой и потребовал перевода. Хэхэльф тут же склонился к нему и что‑то забубнил. Ндана‑акуса выслушал его речи и удовлетворенно прикрыл веки. Мне показалось, что он остался доволен услышанным. Потом я снова набросился на еду: проклятое зелье действительно превратило меня чуть ли не в прету – несчастного обитателя мира голодных духов.
– Ндана‑акуса весьма удивлен тем, что ты бывал в разных мирах и спрашивает, нравится ли тебе наш мир, – внезапно зашептал Хэхэльф. Я призадумался.
– Скажи, что поначалу, когда я попал в Землю Нао, он мне совсем не понравился, – честно ответил я. – Потом дело пошло лучше, и я начал находить в нем некоторую приятность – до тех пор, пока не повстречался со страмослябами… А потом я попал в Сбо, и решил, что этот мир – замечательное местечко. Ну а с тех пор, как моя нога ступила на Хой, я не перестаю благодарить судьбу за то, что она меня сюда привела, – признаться, в финале я слегка приврал: вежливость обязывала.
Хэхэльф принялся старательно переводить мое словоизвержение своему покровителю. На сей раз ндана‑акуса переваривал информацию не слишком долго: по крайней мере, я не успел забыть, о чем мы говорили.
– Он сказал, что ты очень мудрый, хоть и демон, – сообщил мне Хэхэльф. – Ндана‑акуса просил меня сказать тебе, что он с тобой согласен: Земля Нао вызывает у него величайшее отвращение – от себя добавлю, что это отнюдь не пустые слова: все бунаба терпеть не могут обитателей Земли Нао и лелеют мечты о том, как однажды с помощью Варабайбы займут их место на Мурбангоне. У них, знаешь ли, большие завоевательские амбиции… Потом ндана‑акуса изволил добавить, что сама по себе земля Мурбангона – неплохое место, так что тут ты тоже прав. Что касается страмосляба, о таких гадостях здесь не принято говорить за столом… Кроме того ндана‑акуса снисходительно согласился с тем, что Сбо – не самое плохое из поселений на Хомайге, поскольку добрую треть населения составляют его соотечественники, хойские бунаба. Ну и разумеется, похвалив Хой, ты обмазал медом его суровое сердце, сам понимаешь!
– По крайней мере, я на это надеялся, – удовлетворенно вздохнул я.
Ндана‑акуса Анабан, тем временем, вошел во вкус: он жаждал общения. Он снова поманил Хэхэльфа и что‑то забубнил. Когда Хэхэльф повернулся ко мне, он выглядел очень довольным.
– Ндана‑акуса говорит, что ты так ему понравился, что он с удовольствием пригласил бы тебя поселиться в его доме и жениться на одной из его дочерей, или сестер – на выбор… Правда, не на твой, а на их выбор, но это не имеет значения, поскольку такое счастье тебе все равно не светит: ндана‑акуса хорошо понимает, что тут есть два непреодолимых препятствия. Во‑первых, ты демон и собираешься исчезнуть в конце года, а во‑вторых, – Хэхэльф сделал драматическую паузу и с удовольствием закончил: – На его взгляд, ты слишком уродлив, так что с женитьбой все равно ничего не получится.
– Я слишком уродлив? – растерянно переспросил я. – Вот уж не думал! – Вообще‑то, я никогда не был столь невысокого мнения о своей внешности, даже в юности, когда человек способен совершенно искренне впадать в продолжительную депрессию из‑за формы своего носа, подбородка, или, не приведи господи, прыщика на щеке. Скажу больше: если когда‑то у меня действительно были некоторые претензии к своей роже, то жизнь неоднократно пыталась убедить меня в обратном, и ей это в конце концов удалось. Поэтому заявление ндана‑акусы показалось мне обыкновенным оскорблением, и я недоумевал: зачем ему это понадобилось? Еще один милый местный обычай – так, что ли?
– Не обижайся, Ронхул, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Ндана‑акуса говорил совершенно искренне, он не хотел тебя обидеть, более того: он тебе сочувствует. Видишь ли, по меркам бунаба ты действительно жуткий урод! У тебя круглые глаза, улыбчивый рот, слишком незагорелая кожа и слишком светлые волосы – именно то, что здесь считается самыми большими недостатками. Не переживай: я здесь тоже считаюсь не слишком красивым, мои друзья бунаба искренне мне сочувствуют и постоянно пытаются уговорить кого‑нибудь из своих сестричек выскочить за меня замуж: они совершенно уверены, что я до сих пор неженат именно потому, что ни одна женщина в здравом рассудке не свяжет со мной свою судьбу… Но по сравнению с тобой я, конечно, почти красавчик! По крайней мере, кожа у меня загорелая, а улыбаться эти ребята меня давным‑давно отучили.
– Ладно, переживем, – усмехнулся я. – В конце концов, все к лучшему, а то пришлось бы жениться – просто из уважения к хозяевам дома, и все такое…
– Я скажу ндана‑акусе, что ты ценишь его заботу, но поскольку сам осведомлен о собственном уродстве, просишь его не хлопотать о твоей личной жизни, дабы не повергать в ужас женщин, живущих в этом гостеприимном доме, – решил Хэхэльф и повернулся к ндана‑акусе. Тот внимательно его выслушал и посмотрел на меня с настоящим отеческим сочувствием, а потом наконец приступил к трапезе.
Я заметил, что кырба‑ате уже опустошили свои миски и снова обернулся к Хэхэльфу.
– Меня не сочтут хамом, если я на время покину общество и подойду к этим говорящим зверушкам? А то они уже все съели, еще уйдут…
– Ну что ты, конечно обязательно к ним подойди, – кивнул Хэхэльф. – Когда я сказал ндана‑акусе, что кырба‑ате обратили на тебя внимание и согласились поболтать с тобой в конце вечера, твои ставки рванули вверх со страшной силой!
Я тут же отправился к кырба‑ате. Всяческая живность – это моя слабость, неудивительно, что грозные собачки чару не стали вгрызаться своими крокодильими зубками в мою беззащитную задницу: я всегда отлично ладил с представителями фауны, даже с кусачими. Но кырба‑ате были не просто очаровательными толстыми комками меха, а говорящими зверями Мараха, поэтому я здорово волновался: у меня был некоторый опыт общения с людьми Мараха, и я не мог назвать его таким уж позитивным.
– О, явился! А мы тебя уже ждали, все хотели спросить: с какой стати ты на нас весь вечер пялился? – тут же сварливо спросил один из пушистых холмиков.
– Вы показались мне очень красивыми, – совершенно искренне ответил я. – Красивыми и… удивительными!
– Да, мы красивы, – важно согласился он. – Но что в этом удивительного?
– Может быть, ничего, но я видел вас впервые в жизни, – смущенно признался я.
– Как такое может быть? – теперь пришла очередь кырба‑ате удивляться.
– А я здесь совсем недавно, – объяснил я. – Не только на Хое, а вообще в мире Хомана.
– Вот так‑так! Ну и как тебя сюда занесло, человек? – Ворчливо спросил один из мохнатых толстяков, тщательно вытирая свою вилку большим круглым листом невысокого кустика, росшего поблизости. – Только не говори, что ты не человек, а демон: самый обыкновенный человек, это невооруженным глазом видно. Нас не проведешь!
Я опешил от его словесной атаки и хлопал глазами, пытаясь сообразить, что бы такое ответить.
– Рассказывай свою историю, только коротко, – проворчал другой кырба‑ате. – Или вовсе ничего не рассказывай: ну какая у тебя может быть история? А нам уже пора по домам: ужинать и спать.
– Ужинать?! – я не удержался от кривой усмешки. – А здесь вы что делали?
– Вот глупый человек! Какой же это ужин? Так, баловство одно! Сюда мы ходим только для того, чтобы дать хозяину дома возможность засвидетельствовать нам свое уважение, – объяснил он. – А настоящий ужин может быть только дома, в норке, под любимым одеялом…
– Ты давай, не отлынивай, рассказывай свою историю! – потребовал еще один кырба‑ате. В десять слов уложишься?
Я растерянно помотал головой.
– Ладно, пусть будет больше слов, но не намного! – великодушно решили мохнатые толстяки.
Я старался изо всех сил. В конце концов мне удалось рассказать историю своих скитаний по миру Хомана за пять минут – своего рода рекорд, особенно когда такой болтливый парень как я то и дело попадает в столь причудливые обстоятельства.
– Ну вот, действительно ничего интересного! – вздохнул тот кырба‑ате, который все это время старательно вытирал вилку. Он наконец счел ее достаточно чистой и положил в карман своего комичного цветастого передничка.
– Да ты не огорчайся, – сказал другой, – у вас, людей, почти никогда не бывает интересных историй! Так уж вы устроены… С тех пор, как на Хой приезжал акуса‑па‑хумха Малого Халндойна, который добавляет в острый соус яд морской змеи керадбы, я ни разу не слышал, чтобы из человеческих уст звучало что‑то заслуживающее внимания!
– Люди вообще очень странные существа, – вмешался еще один. – Например у вас почти совсем не растет шерсть. Ну, это я еще кое‑как могу понять: природа обидела. Но вы же – разумные существа! Почему вы не носите шубы, чтобы замаскировать свои голые бледные тела? – и он возмущенно умолк.
– Ладно, – проникновенно сказал я, – вы меня убедили: я непременно постараюсь раздобыть себе шубу. И буду ее носить, честное слово!
– Вот и умница, – снисходительно одобрили меня кырба‑ате. – Вот ведь, какой молодец: вроде, человек – а соображает!
– Ты тут с нами зря время теряешь, – вдруг сказал одни из кырба‑ате. – Вернуться домой мы тебе не поможем, хотя могу наперед сказать, что все у тебя рано или поздно будет хорошо, особенно, если ты действительно начнешь носить шубу… А теперь иди и ешь. А то такой тощий – смотреть на тебя противно!
– И щеки впалые! – с отвращением добавил другой. – Как можно так скверно обращаться со своим телом?! Оно же у тебя одно‑единственное, казалось бы, о чем еще заботиться, а ты ни щек не наел, ни боков, ни задницы…
Я послушно вернулся на свое место, с трудом сдерживая запрещенную правилами бунабского этикета улыбку: комментарии кырба‑ате касательно моей внешности здорово подняли мое настроение, слегка подпорченное официальным заявлением ндана‑акусы Анабана о моем патологическом уродстве – как все‑таки странно устроен человек: вроде бы, я отлично понимал причину такого недоразумения, тем не менее, мне все равно было обидно, и только беседа с пушистыми ворчунами кырба‑ате поставила все на место.
– Ну что? – нетерпеливо спросил Хэхэльф.
Я кратко пересказал ему содержание нашей беседы. Хэхэльф не обратил никакого внимания на рассуждения зверей о моей внешности, его заинтересовало совсем другое.
– Слушай, Ронхул, это просто здорово! – просиял он. – Если уж кырба‑ате говорят, что у тебя все будет хорошо, значит так оно и есть: они редко что‑то предсказывают, но никогда не ошибаются. На то они и Мараха! В свое время они так же небрежно предсказали мне, что я уеду с Хоя и буду возвращаться сюда только погостить – тогда это был большой вопрос, поскольку мой батюшка благополучно нарушил взятые им обязательства, и по правилам меня не то что отпускать домой – оставлять в живых не следовало… Разумеется, ндана‑акуса не собирался меня убивать: к этому моменту он успел потратить слишком много времени на мое обучение, чтобы просто так взять и уничтожить результаты своих усилий. Но отпускать домой меня он тогда не собирался… Извини, Ронхул, но вечер воспоминаний закончен: я должен рассказать нашему хозяину о твоей беседе с кырба‑ате.
Они довольно долго шушукались, потом Хэхэльф повернулся ко мне.
– Ты не поверишь, но ндана‑акуса спрашивает, когда тебе будет угодно отправиться в путь, к Варабайбе. Обычно он сам принимает решения, и не дает себе труд советоваться с другими заинтересованными лицами – а тут спросил! Понимаю, что ты скажешь: завтра же! – и полностью разделяю твое нетерпение. Но я тебя умоляю: сделай несчастное лицо, чтобы ндана‑акуса увидел, как тебе не хочется покидать его гостеприимный дом. А то затаит обиду, мне же потом и расхлебывать…
Я послушно скорчил скорбную рожу: никаких проблем! Достаточно было вспомнить суровых Вурундшундба и их прогноз касательно моего светлого будущего в каких‑то неподдающихся описанию Гнездах химер, чтобы загрустить почти по‑настоящему: невзирая на оптимистические пророчества мохнатых мудрецов, моя судьба по‑прежнему висела на волоске… Пока Хэхэльф рассказывал ндана‑акусе о том, какие чудовищные сожаления мы оба испытываем в связи с необходимостью отправиться в путь прямо завтра, я мрачнел все больше и больше, пока не понял, что еще немного, и какая‑нибудь из бунабских красоток решит, что я вполне подхожу для семейной жизни: по крайней мере, мой основной недостаток – улыбчивый рот – был полностью ликвидирован.
– Он сказал: завтра – так завтра! – бодро сообщил мне Хэхэльф. – Пожалуйста, постарайся заплакать! Ндана‑акусе будет приятно увидеть, что предстоящая разлука разрывает твое сердце.
– Заплакать сложно, – неуверенно протянул я, но сделал все, что мог: закрыл лицо руками и издал несколько сдавленных всхлипов, а когда отнял руки от лица, мои глаза были по‑настоящему мокрыми – я ухитрился незаметно, но очень сильно надавить на их внутренние уголки.
– Сойдет, – похвалил меня Хэхэльф. – Ты просто на лету схватываешь!
Ндана‑акуса с интересом посмотрел на мое несчастное лицо и, кажется, преисполнился сочувствия: во всяком случае, бедняга Хэхэльф был вынужден в течение получаса переводить мне его глубокомысленные рассуждения о мимолетности приятных мгновений, которые, тем не менее, можно сохранить в каком‑то таинственном уголке своего сердца…
Вечер завершился концертом художественной самодеятельности – за все хорошее надо платить! Впрочем, я напрасно выпендриваюсь, поскольку музыканты оказались настоящими профессионалами, а их репертуар чуть было не довел меня до тяжелого нервного срыва. А мне‑то казалось что я уже готов к любым неожиданностям!
Сначала происходящее показалось мне просто забавным: на поляне появились печальные серьезные люди в более чем странной одежде: у меня создалось впечатление, что эти ребята решили надеть на себя все содержимое своего гардероба сразу: на них были и штаны, и длинные цветастые юбки с элегантными разрезами: чтобы открыть восхищенному взору сторонних наблюдателей расписную ткань штанов, и коротенькие пляжные топики, берущие начало под мышками и выставляющие на всеобщее обозрение узкую полоску загорелого поджарого живота. Не удовлетворившись этим, ребята потрудились украсить себя многочисленными пестрыми лентами, косынками и шарфами, тяжелая рука какого‑то местного дизайнера приложилась даже к агибубам, почти утонувшим в ворохе ярких тканей. Некоторые из них пришли налегке – чуть позже выяснилось, что это были певцы, а четверо принесли с собой музыкальные инструменты. Один вооружился неким подобием банджо и смычком, другой – маленькой, почти игрушечной, голубой дудочкой, третий притащил с собой сразу два барабана: длинный и узкий, словно изготовленный из куска водопроводной трубы, и короткий, напоминающий пухлую подушку ндана‑акусы. Больше всего меня удивил загадочный музыкальный инструмент, похожий на своего рода бант: два расклешенных стаканчика, соединенных между собой узкими концами. В месте соединения имелось своеобразное утолщение, слегка напоминающее узел банта.
– Этот инструмент называется сум, – пояснил Хэхэльф. – Играть на нем – самая сложная наука: лично у меня так ничего и не получилось…
– А прочие инструменты? – лениво поинтересовался я.
– Длинный барабанчик называется балух, короткий – инайма; смычковый инструмент – ладуба, а голубая дудочка – это бунабская флейта ута. Вот на уте я в свое время играл неплохо! – он мечтательно умолк, а потом прибавил: – У бунаба совершенно необычная музыка, мелодичная, берущая за душу и ни на что не похожая. Недаром, эти ребята, бузы, считаются не просто музыкантами, а маленькими жрецами , сам сейчас оценишь!
Еще бы я не оценил… Когда ты оказался в чужом мире, и пробыл там достаточно долго, чтобы смириться с этим фактом, и привыкнуть к тому, что здесь тебя окружают по большей части незнакомые и непонятные, в лучшем случае – труднообъяснимые вещи и явления, и вот сидишь себе на траве после сытного ужина среди самого что ни на есть коренного населения, и вдруг местные музыканты хватают свои в высшей степени экзотические инструменты и начинают исполнять знакомую тебе чуть ли не с раннего детства песню – тут не надо быть великим меломаном, чтобы испытать глубочайшее потрясение. Над садом ндана‑акусы Анабана звучала Summer time Гершвина – такое ни с чем не перепутаешь, даже когда печальные голоса певцов до неузнаваемости искажают непонятный им текст: что касается мелодии, тут ребята ни на шаг не отклонились от канонического варианта. Сначала я просто погрузился в состояние шока, потом меня посетила банальная мысль: Вот мы с тобой и сошли с ума, дружок! Потом я обернулся к Хэхэльфу в надежде, что сейчас он выдаст какое‑нибудь разумное объяснение, которое поможет мне удержаться над пропастью.
– Что с тобой, Ронхул? – удивился он. – Неужели не нравится?
– Нравится, ‑. несчастным голосом сказал я. – Проблема в том, что я хорошо знаю эту песню.
– В Сбо, небось , слышал? – флегматично предположил Хэхэльф. – Там тоже есть бузы, но они играют хуже, чем хойские…
– Нет, не в Сбо, – я замялся, пытаясь коротко и четко сформулировать свою проблему. – Понимаешь, Хэхэльф, я слышал эту песню в том мире, где родился!
– Подумать только – значит и там есть бунабские музыканты! – теперь он удивился не на шутку. – Хотел бы я знать, как они туда попали?!
– Да нет там никаких бунабских музыкантов! – простонал я. – Ты так и не понял, Хэхэльф: эту песню сочинил человек из того мира, где я родился. Очень хороший музыкант, и очень известная песня. Но до сих пор я не думал, что она настолько известна: оказывается, ее даже жители других миров распевают…
– А, теперь ясно, почему у тебя глаза чуть из орбит не вылезли, – Хэхэльф внимательно посмотрел на меня и серьезно объяснил: – Понимаешь, Ронхул, все свои песни бузы узнают от Варабайбы. Он очень любит учить музыкантов. Можно сказать, это его самое любимое занятие… А вот откуда Варабайба берет свои песни, никто толком не знает. Хотя бунабские жрецы говорят, будто он приносит их из своих странствий по далеким мирам, и теперь я понимаю, что так оно, наверное, и есть. Все‑таки Варабайба – бог, и может ходить не только по этой прекрасной земле, а везде, где ему вздумается…
Объяснение Хэхэльфа показалось мне вполне логичным. Впрочем, я так хотел успокоиться, что с удовольствием ухватился бы и за менее удачную версию: все что угодно, лишь бы получить в свое распоряжение крошечную капельку всемогущего клея причинно‑следственных связей и собрать воедино стремительно расползающиеся по темным углам фрагменты реальности.
Бунаба, тем временем, слушали Summer time. Они оказались благодарными слушателями: эти, и без того унылые, ребята окончательно пригорюнились, а некоторые даже пустили слезу. Потом последовал еще ряд музыкальных произведений, на сей раз совершенно мне незнакомых, но неописуемо печальных. Меня поразила великолепная акустика: создавалось впечатление, что мы сидим в хорошем концертном зале, а не на свежем воздухе. Мне слегка полегчало в связи с изменением репертуара, и тут последовал новый удар: музыканты принялись исполнять тоскливую балладу об одиноком домике в степи – эту самую песенку однажды спел мне мой друг, сэр Шурф Лонли‑Локли. Очевидно, Варабайба умудрился посетить и тот мир, в котором находилось Соединенное Королевство… Сразу после одинокого домика в степи последовала песня из репертуара Стинга, и я снова почувствовал, что схожу с ума: возможно, этот их Варабайба – действительно величайший турист всех времен и народов, но логические объяснения были не в силах удержать на месте мою стремительно ускользающую крышу. Потом я получил передышку: бунабский оркестрик надолго переключился на незнакомый мне репертуар. Слушатели дружно рыдали – я не преувеличиваю: у всех на щеках блестели ручейки слез, даже сам ндана‑акуса величественным жестом утирал глаза.
– Бунаба – довольно суровые люди, особенно с виду, – пояснил мне Хэхэльф. – Единственное, что может их растрогать – это красивая мелодия, чем печальнее – тем лучше. Могут рыдать до утра, и не заметят, как уходит время… Каюсь, мне так и не удалось разделить это их увлечение. То есть, музыка мне нравится, но слезы из глаз почему‑то не текут… У тебя тоже, да?
– Не текут, – согласился я. – Знаешь, я думаю, все дело в воспитании: в детстве мне все время твердили, что настоящий мужчина не должен плакать – ни при каких обстоятельствах. Теоретически понимаю, что это чушь, но привычка есть привычка!
– Вот‑вот! – обрадовался Хэхэльф. – Я‑то думал, у меня одного такие проблемы…
Вечер завершился под хоровые рыдания суровых бунаба, не испорченных комплексом мачо. Их всхлипывания почти заглушили последнюю песню, тоже до боли мне знакомую: ту, в которой поется про серебряный доллар. Бунабская певица, маленькая пышногрудая толстушка, с ног до головы увешанная нелепыми разноцветными бантиками, исполнила ее куда более проникновенно, чем Мерилин Монро, она превзошла даже маленькую голосистую голландку Дани Кляйн, которая до сих пор казалась мне идеальной исполнительницей этой пронзительной вещицы, и даже ее нелепая манера произносить: сылвадорум вместо silver dollar и чежыхер вместо changing her почему‑то совершенно не портила впечатление.
– Говоришь, Варабайба приносит эти песенки из своих путешествий? – еще раз уточнил я. – Ох, по‑моему, он не вылезает из того мира, в котором я родился – половина репертуара оттуда!
– Наверное на твоей родине просто очень много печальных песен, – предположил Хэхэльф.
– Да, чего‑чего, а этого добра хватает, – согласился я и твердо решил, что не буду предаваться размышлениям о загадочном репертуаре бунабского оркестрика: пусть себе поют что угодно, пусть хоть реквием Моцарта насвистывают – у меня и без того достаточно поводов сойти с ума и еще больше веских причин этого не делать…

Глава 10
Паломничество к Варабайбе

На новом месте мне спалось просто отлично: все эти подушечки и коврики оказались отличным материалом для строительства уютного гнезда, в недрах которого я почувствовал себя защищенным от всех бед, потрясений и неожиданностей. Мне повезло: спали в этом доме долго и со вкусом, никаких подъемов на рассвете здесь не практиковали, следовательно ни одна голосистая сволочь не заявилась в мою спальню за компанию с первыми лучами первого солнца, чтобы пожелать мне доброго утра поэтому мне удалось выспаться. Впрочем, голосистая сволочь все‑таки заявилась, но только с первыми лучами последнего из трех солнышек, которое сегодня собралось посетить небо лишь после полудня.
– Ронхул, ты тут так здорово устроился, и мне очень жаль, что приходится тебя будить, но нам пора собираться в дорогу, – виновато сказал Хэхэльф. Он стоял на пороге моей спальни и с нескрываемым любопытством рассматривал сооруженное мною гнездо.
– Было бы что собирать! – сонно возразил я. – Что касается моих вещей, я их даже не распаковывал…
– Я заметил, – кивнул он. – Поэтому не разбудил тебя два часа назад. Но уже пора ехать, а ты ведь еще наверняка захочешь умыться и перекусить…
– Ага, перекусить… предварительно обмазавшись твоим маслом сагыд с ног до головы, – вздохнул я, с содроганием вспоминая невероятное количество уничтоженной вчера пищи.
– Кстати, – заметил Хэхэльф, – мне кажется, было бы неплохо, если бы ты подарил ндана‑акусе парочку мешочков с кумафэгой. Он не ждет от тебя никаких подарков, но тем лучше: это будет настоящий сюрприз! Тем более, тебе, насколько я понял, все равно не жалко…
– Мне не жалко, – согласился я. – Могу хоть всю оставить: жил же я до сих пор без кумафэги, и как‑то не умер…
– Вот всю не надо! – веско сказал Хэхэльф. – Никогда заранее не знаешь, что тебе понадобится в дороге. Думаю, три мешочка совершенно достаточно: даже одна порция кумафэги считается самый ценным подарком, какой только можно придумать, а при обмене за нее можно получить дюжины две самых лучших агибуб, или дюжину агибуб и лодку, или…
– Я уже понял, что являюсь самым богатым человеком на всех островах Хомайского моря, – улыбнулся я. – Чего я не понимаю – это как сунуться к ндана‑акусе со своим бесценным даром? Он такой важный дядя…
– Правильно! – согласился Хэхэльф. Здесь принято оставлять подарки на пороге его комнаты и убегать, производя как можно больше шума, чтобы ндана‑акуса велел кому‑то из своих рабов выйти и посмотреть, что творится. Раб непременно найдет подарок и принесет его своему господину. Все это считается изысканным придворным этикетом, а вот если сунешь подарок в руки ндана‑акусе, можно и по морде схлопотать! Но я нахожусь в очень теплых отношениях со старыми доверенными рабами ндана‑акусы, с тех самых пор, когда они гонялись за мной по всему побережью после того, как я упражнялся в стрельбе из лука по кончикам их парадных агибуб, поэтому мы можем просто передать твой подарок через них.
– Давай так и сделаем, – обрадовался я. – Передай ему, пожалуйста, три… нет, даже четыре мешочка кумафэги, пусть знает наших! А я пока действительно умоюсь…
Когда мы с моей дорожной сумкой вышли из дома, готовые к трудностям пешего похода вглубь острова Хой, меня подкарауливал очередной сюрприз – скорее приятный, чем нет. У ворот уже выстроился своеобразный караван: больше десятка уже хорошо знакомых мне свинозайцев. Но и кровожадный Капик, запряженный в телегу Мэсэна, и перекрашенные лже‑свиньи на корабле страмослябских пиратов, очевидно, являлись самыми мелкими представителями этой породы. Зверюги, с которыми мне довелось встретиться сейчас, оказались настоящими великанами. У доброй половины на спинах были установлены большие яркие сооружения, больше всего похожие на расписные бочки. Остальные были навьючены тюками с грузом.
– Что это? – спросил я Хэхэльфа.
– Как что? Звери абубыл, – невозмутимо ответил он. – На них мы и поедем. А ты думал, пешком пойдем? Хой – большой остров, я тебе уже говорил?
– Говорил… – я с некоторым сомнением покосился на зверюг. – А они что, быстро бегают?
– Не слишком. Немного медленнее, чем хороший ходок. Но сидеть в удобной корзине гораздо приятнее, чем переставлять ноги, сгибаясь под тяжестью дорожной сумки.
– Да, дорожная сумка – это просто наказание какое‑то! – согласился я.
– Ну вот. А если я добавлю, что с нами к Варабайбе отправятся второй сын ндана‑акусы, мой старинный приятель Кект и один из главных жрецов пага Пикипых, которые ни за что не согласятся спать под открытым небом, ходить в одной и той же одежде несколько дней кряду и есть сушеную рыбу и ягоды с придорожных кустов, ты сразу поймешь, что нам пришлось взять с собой несколько шатров, пару сундуков с одеждой и украшениями, несколько бочек вина, чуть ли не тонну продовольствия, и еще кучу всякого барахла…
– А что, с нами поедут такие серьезные ребята? – уважительно сказал я. – Вот уж не думал, что все так круто!
– Круто – не то слово! Будь ндана‑акуса помоложе, он возможно и сам бы с нами отправился. Мы же едем не куда‑нибудь, а к Варабайбе! Вряд ли Варабайба станет общаться с тобой, или со мной: мы ведь не хойская знать и вообще не бунаба. А вот с таким великим колдуном как пага Пикипых, и с таким знатным человеком как ламна‑ку‑аку Кект, он наверняка захочет поговорить. Они вас познакомят, замолвят за тебя словечко, скажут, что старый ндана‑акуса ночами не спит, оплакивает твою печальную участь – и дело в шляпе…
– В агибубе, – усмехнулся я.
– Ну да, ну да, – рассеянно согласился Хэхэльф. И продолжил: – Впрочем, вполне возможно, что заступничество любого бунаба ничем не хуже, чем протекция ндана‑акусы. Варабайба очень трогательно заботится обо всех людях своего народа. Когда я был мальчишкой и жил в этом доме, у всех на устах был один примечательный случай: молодой человек по имени Пок, один из рабов ндана‑акусы области Вару‑Хапра‑Маруга, самовольно покинул дом своего хозяина, явился к Варабайбе и прямо сказал, что жизнь в качестве слуги делает его глубоко несчастным, так что он готов упрекать свою мать за то, что она сдуру его родила, а своего бога – за то, что он все так плохо устроил. И что ты думаешь? Варабайба не рассердился на наглеца и не наподдал ему под зад, а напротив: ужасно огорчился и спросил у раба, какая жизнь пришлось бы ему по душе. Пок сказал, что еще сам не знает, поскольку пока не пробовал никакой жизни кроме рабской. Варабайба тут же дал ему одежду свободного человека, подарил несколько новых агибуб и дорогое оружие, и даже не поленился написать письмо его хозяину, в котором говорилось, что тот больше не должен докучать приказами своему бывшему слуге.
– И что стало с этим парнем? – с любопытством спросил я.
– О, он прославился на весь Хой – как же, любимчик самого Варабайбы! – быстро разбогател, женился на младшей дочке своего бывшего хозяина, потом решил поселиться на побережье и купил себе дом у нас, на Вару‑Чару, а еще через несколько лет ему надоела размеренная жизнь, он купил себе хорошую лодку и уплыл – сначала на Хой, торговать, а потом еще куда‑то, а его жена до сих пор живет здесь, неподалеку… Хороший он был мужик, этот Пок, непоседливый, вроде нас с тобой!
– Слушай, а почему же тогда все остальные рабы тут же не рванули к Варабайбе? – удивился я. – Клянчить свободу, богатство и новые агибубы…
– Некоторые пробовали, – Хэхэльф пожал плечами. Кто‑то из них так и не добрался до Варабайбы, кто‑то не застал его на обычном месте и вернулся домой, а кто‑то действительно получил свободу… Но вообще паломников было не так много, как ты полагаешь. Можно сказать, совсем мало.
– Почему? – изумился я.
– Ну а как ты думаешь? Лень, глупость, или просто отсутствие желания что‑то изменить. Между прочим, большинство рабов абсолютно довольны своей участью, – невозмутимо объяснил Хэхэльф. – Быть рабом не так уж плохо, во всяком случае, здесь, на Хое: спокойная сытая жизнь до старости обеспечена, ну а работа, которую приходится делать… Свободные люди, как правило, работают еще больше, и при этом нередко рискуют остаться ни с чем. Ну, конечно, хозяин может обругать, а то и побить, если подвернешься под горячую руку – ну так от плохого обращения свободный человек тоже не застрахован. Думаешь, моим братьям сладко жилось в отцовском доме? А ведь они не рабы, а знатные люди. И при этом всего трое, не считая меня, покинули замок на озере Инильба, когда подросли, а прочие остались с родителями, да еще и в голос рыдали, когда наш отец, их господин и повелитель, сыграл в ящик… Знаешь, Ронхул, не так уж много людей хотят быть свободными. Рабство затягивает, как пьянство: сначала думаешь: скоро все брошу, еще немножко – и все, – а потом незаметно начинаешь думать: а зачем, собственно, бросать?
– Какой ты мудрый, однако, – вздохнул я. – Грустно все это…
– Почему грустно? – Хэхэльф сочувственно посмотрел на меня и неожиданно подмигнул: – Мы‑то с тобой не сидим на цепи, верно? Мы свободны как птицы и ничего не боимся!
Кто знает, – подумал я, – может быть и сидим, просто наша цепь немного длиннее, чем у прочих, – но вслух высказываться не стал, поскольку к нам подошли наши будущие попутчики, и Хэхэльф тут же принялся нас знакомить.
Кект, второй сын ндана‑акусы, ровесник и друг детства Хэхэльфа, оказался высоким изящным человеком с выразительным птичьим лицом, таким же мрачным, как у его соплеменников, но отличающимся живой мимикой, придающей ему совершенно особенное обаяние. Его одежда, на мой вкус, отличалась утонченной элегантностью: длинная юбка была сшита не из разрисованной цветами, а из клетчатой ткани, из‑под юбки выглядывали штаны свободного покроя, тоже клетчатые, но рисунок немного помельче. Высокий черный пояс выгодно подчеркивал его стройную фигуру и превосходно сочетался с такими же черными браслетами, унизывающими его обнаженные мускулистые руки. Его агибуба тоже была черной, как и элегантные открытые сандалии на ногах. На фоне пестрых цветастых нарядов его соплеменников Кект показался мне одетым чуть ли не во фрачную пару. Он выглядел вполне дружелюбным, несмотря на мрачное, как у всех бунаба, лицо. Второй наш спутник, пага Пикипых произвел на меня куда более тревожное впечатление. Когда я услышал, что он один из главных жрецов, я сразу же представил себе глубокого, но бодрого старика. Ничего подобного: пага Пикипых оказался никак не старше меня самого, а то и младше. Во всяком случае, он так выглядел. Не слишком высокий, толстенький, как мои вчерашние знакомцы кырба‑ате, скромно одетый в длинную синюю юбку без намека на какой‑нибудь яркий узорчик и короткое, до пояса, белое одеяние – странный гибрид пончо с перелиной, с неожиданно, почти драматически красивым лицом, он смотрел куда‑то вглубь себя, пока Хэхэльф пытался нас познакомить, а потом что‑то сказал, испытующе сверкнул своими темными глазами, залез в бочонок на спине одного из свинозайцев и окончательно ушел в себя.
– Что он сказал‑то? – полюбопытствовал я.
– Я и сам не понял, – растерянно ответил Хэхэльф. – Какую‑то чушь о твоем имени: мол, ни к чему его запоминать, поскольку потом придется забыть не только само имя, но и сам факт, что он его когда‑либо запоминал, а он, дескать, не так глуп, чтобы забывать то, что запомнил и запоминать то, что понадобится забыть… Ох, Ронхул, не обращай внимание: все жрецы с заворотом, а все паги – с несколькими заворотами, а уж у паги Пикипыха этих заворотов, что глотков в хорошем бочонке!
Я уважительно покосился на жреца: может быть, он просто понял, что имя, которым меня называет Хэхэльф – не настоящее, а может быть, в его словах был какой‑то иной, более таинственный и непонятный мне самому смысл… Так или иначе, а этот толстяк произвел на меня грандиозное впечатление.
– Давай‑ка, усаживайся сюда, Ронхул. Пора в дорогу, – сказал Хэхэльф, подводя меня к одному из свинозайцев.
– Думаешь, я справлюсь с управлением? – недоверчиво спросил я.
– А управлять и не надо. Этим зверям в свое время носы кумафэгой мазали, так что с тех пор они сами отлично понимают, что надо делать, а чего не надо, – объяснил Хэхэльф. – Так что твое дело – устроиться поудобнее и наслаждаться дорогой. С этим справишься, горе мое?
– Справлюсь, – пообещал я. – Наслаждаться дорогой – с этим у меня до сих пор проблем никогда не было!
Бочка оказалась довольно удобной, хотя я бы предпочел, чтобы она была попросторнее: сидеть в ней можно было только подтянув колени к подбородку, или на корточках, или же задрав ноги вверх и уложив их на бортик. И еще можно было стоять: бочка доходила мне примерно до пояса – вполне достаточно, чтобы не вывалиться. Для начала я решил попробовать вариант с ногами на бортике, хотя заранее смирился с мыслью, что мне придется хорошенько повертеться, каждые несколько минут меняя свое положение в пространстве.
Озабоченный обживанием нового места, я не заметил, как ко мне подошел один из красивых величественных стариков, рабов ндана‑акусы. Ему пришлось прикоснуться к моему плечу, чтобы я обратил на него внимание. Старик протягивал мне маленькую коробочку из темного дерева и что‑то говорил. Брови Хэхэльфа изумленно поползли вверх.
– Он говорит, что принес тебе подарок от ндана‑акусы, – Хэхэльф недоверчиво покачал головой и добавил: – И еще он говорит, ндана‑акуса просил передать тебе, чтобы ты не тратил время, высказывая благодарность: он и без того знает, что у тебя нет слов, чтобы описать, насколько ты ему благодарен, поэтому не трудись зря!
– Думаешь, действительно не стоит благодарить? – недоверчиво уточнил я.
– Если ндана‑акуса говорит не надо, значит точно не надо, можешь не сомневаться! – заверил меня Хэхэльф.
Старик ушел, умиротворенный исполненным долгом, а я открыл коробочку. В ней лежал крошечный белый цветок с коротеньким стебельком – в вазу такой не поставишь. Он благоухал, как букет, или даже как целый куст – головокружительно, сладко, почти невыносимо. Я показал цветок Хэхэльфу.
– Что это, ты знаешь? Какое‑то волшебное растение?
– Не думаю, – он уставился на подарок. – Просто цветок дерева барамари. Такой маленький цветок барамари – редкость, обычно они гораздо крупнее. Но ничего волшебного в нем нет, разве что запах… Цветок быстро засохнет, но будет пахнуть очень долго, несколько лет, или даже больше. Такие подарки у бунаба приняты только между друзьями: цветок ничего не стоит, коробочка – почти ничего… Полагаю, ндана‑акуса был настолько потрясен твоей щедростью, получив столько кумафэги, что тут же записал тебя в свои личные друзья, что само по себе более чем странно. Не удивлюсь, если окажется, что он сам сорвал этот цветок вместо того, чтобы послать за ним кого‑то из своих слуг!
Через несколько минут к нам присоединилась добрая дюжина унылых ребят в коротких юбках, еще дюжина рабов понаряднее и пара десятков здоровенных дядек в широких штанах и полном боевом вооружении: с луками за спиной, кинжалами за поясом, здоровенными палицами в руках и еще какой‑то загадочной, но явно опасной для жизни фигней. Телохранители окружили нас плотным кольцом, и мы наконец‑то тронулись в путь.
– Охрана у нас будь здоров! – уважительно заметил я Хэхэльфу.
– Не у нас, а у Кекта, – отозвался он. – Считается, что дети ндана‑акусы не должны путешествовать без своих воинов, хотя сейчас на Хое вроде бы никто не воюет… впрочем, все может быть: такие вещи всегда случаются внезапно…
Кроме злодейского вида телохранителей и простых рабов хуса, среди которых затесались и наши с Хэхэльфом денщики, нас сопровождали еще и личные доверенные рабы принца Кекта, почти такие же величественные, суровые и нарядные, как папну его отца – все как один солидные пожилые джентльмены с царственными манерами. Они выстроились в два ряда по обе стороны от свинозайца своего повелителя. Справа от него следовали слуги, вооруженные, но не до зубов, как наши охранники, а каждый – каким‑нибудь одним предметом: первый нес круглый, ярко раскрашенный щит, другой – лук и стрелы, третий – копье, четвертый – дротики, еще один – здоровенную палицу. Ребята держали оружие так, словно не собирались использовать его по назначению, а просто решили продемонстрировать миру свое роскошное имущество.
– Это не их оружие, а Кекта, – объяснил мне Хэхэльф. – Они – не воины, а просто хранители достояния своего господина.
По левую руку от нашего вельможного спутника шествовали папну с хозяйственными принадлежностями. Один нес раскрытый зонтик – причем держал его не над головой своего повелителя, и даже не над собственной головой, а в вытянутой руке, на максимальном расстоянии от собственного тела. Другой нес предмет, отдаленно напоминающий огниво, а его коллеги держали в руках кто поварешку, кто – большую миску, кто – кувшин, а кто – топор. Процессию замыкал плечистый старец с круглой циновкой под мышкой. Хэхэльф объяснил мне, что он служит своему господину с того момента, как тот появился на свет, и поэтому является начальником над всеми остальными папну. Я только головой качал, выслушивая его комментарии.
Я довольно быстро понял, что сидеть в бочке на спине неторопливо бредущего зверя абубыл не так уж удобно. Вернее, удобно, но только первые два часа. Потом начинаешь понимать, что человек рожден не для того, чтобы сидеть на корточках и не так уж хорошо приспособлен к пребыванию в скрюченном состоянии, с коленями, подтянутыми к подбородку. Даже великолепная панорама густого леса, через который мы ехали весь день, не могла отвлечь меня от этих мелких неудобств. Несколько раз я даже ненадолго покидал свое транспортное средство, чтобы поразмять ноги. Впрочем, я один был такой, с причудами, во всяком случае, мои спутники не вертелись как ужаленные, а с достоинством восседали на своих местах. Пага Пикипых прокомментировал мое поведение непродолжительным бурчанием, Хэхэльф наотрез отказался его переводить, но после долгих уговоров сломался и смущенно сообщил, что надменный толстяк назвал мои манеры плебейскими.
– Если бы я был незаконнорожденным принцем, я бы непременно обиделся, – усмехнулся я. – Но поскольку я – не принц, пусть себе говорит что хочет, лишь бы в морду не плевал…
Хэхэльф только головой покачал, удивленный моим миролюбием. Вечером, когда мы остановились на ночлег, и рабы принялись суетиться с шатрами и накрывать два импровизированных стола: совсем маленький для элиты и побольше для воинов, он немного подискутировал с пагой и потом гордо сообщил мне, что тот согласился взять свои слова обратно. Я еще какое‑то время пытался понять, о чем речь, поскольку уже давно благополучно забыл сей инцидент.
На сей раз мне не пришлось мазать живот маслом сагыд, ужин был по‑походному скромным. Хэхэльф о чем‑то увлеченно болтал со своим старинным приятелем, а толстенький жрец чуть ли не залпом осушил бутылку вина, чем удивил меня чрезвычайно. После этого он впал в меланхолическую задумчивость и на контакт не шел – я вообще не уверен, что он осознавал наше присутствие. Суровые бунабские воины ужинали молча, мне показалось, что они вообще не проронили ни слова с начала нашего путешествия. И только рабы, усевшиеся в некотором отдалении от нас, чтобы беспрепятственно выпотрошить пару корзин с едой, бодро переругивались, радуя мой слух знакомыми словосочетаниями вроде ун дэ ак и масса пхатма. Я уже давно заметил, что попадая в страну, языка которой не знаешь, в первую очередь выучиваешь джентльменский набор, состоящий из здравствуйте, спасибо и пары‑тройки самых расхожих бранных словечек типа fuck you, хотя ругаться ни с кем, вроде бы, не планируешь. В мире Хомана все оказалось еще проще: я до сих пор не знал, как будет здравствуйте, и спасибо на бунабском, или том же страмослябском языке, зато уже выучил кучу отборных ругательств – вполне достаточно, чтобы быть убитым, я полагаю…
В конце концов мне надоело молча пережевывать пищу, и я решил немного прогуляться. Хэхэльф с сомнением покачал головой и вежливо поинтересовался, уверен ли я, что им не придется провести всю ночь, бегая с факелами по лесу и пытаясь разыскать меня – или, на худой конец, мои окровавленные останки. Я почти обиделся и спросил: неужели я произвожу впечатление полного идиота, неспособного просто отправиться на коротенькую прогулку по лесу и вернуться через час, целым и невредимым. Я с пафосом напомнил ему, что прошел пешком чуть ли не половину Мурбангона – без еды, оружия и личных телохранителей, между прочим. Хэхэльф некоторое время думал, потом решил, что на полного идиота я все‑таки не слишком похож, и неохотно согласился.
– Только возьми с собой хоть какое‑нибудь оружие, – добавил он. – В лесах Хоя водятся хищники. Вот наткнешься на оголодавшего азада – и что делать будешь?
– Скажу ему, что он хорошая собачка, – усмехнулся я. Но все‑таки согласился прицепить к поясу тяжелый кинжал с узким, слегка искривленным лезвием, острым, как опасная бритва, хотя не был уверен, что смогу с должным профессионализмом использовать этот полезный предмет, в случае чего…
Какое‑то время я просто с удовольствием брел сквозь ночной лес, утопая в синеватой темноте сумерек. Обе луны были почти полными и освещали местность, как заправские уличные фонари, так что я не рисковал упасть в какую‑нибудь дурацкую яму, или напороться на еще менее приятную неожиданность. Если честно, я хотел не просто прогуляться по лесу, хотя и это было весьма приятно, у меня имелась некая сверхзадача: отойти подальше от лагеря и попробовать подозвать своего приятеля, или приятельницу – живой, разумный и немного взбалмошный ветер по имени Хугайда. С тех пор, как он закружил меня на пустынном побережье Халндойна, прошло уже несколько дней, и мне казалось, что я могу потерять своего удивительного друга, если не напомню ему о себе – чем скорее, тем лучше.
Через четверть часа я решил, что отошел уже достаточно далеко. Сел на землю, прислонившись спиной к высокому толстому стволу тутмы – того самого дерева, сочные плоды которого рвала для меня говорящая птица по имени Бурухи в самом начале моего путешествия…
– Хугайда, – тихо и нежно сказал я, и сразу понял, что бесполезно. Волшебный ветер не придет ко мне сегодня, и не потому, что он больше не хочет дуть мне в лицо, и вообще дело не во мне, просто мой чудесный ветер редко забредает на остров Хой – так редко, что можно сказать: никогда. Понятия не имею, откуда я это все знал – просто знал и все. И все же перед тем, как подняться на ноги и отправиться обратно, к моим спутникам, я еще несколько раз повторил это древнее заклинание: – Хугайда, Хугайда, Хугайда…
Неожиданно в ответ мне раздался целый поток незнакомых слов. Я опешил и робко сказал:
– Я не понимаю.
– А кунхє понимаешь? – ворчливо спросил тот же голос – не слишком низкий, но явно мужской.
– Еще бы! – гордым тоном знаменитого полиглота отозвался я. – Можно сказать, только кунхє и понимаю…
– Ну и то хлеб. Чего ты меня звал‑то?
– А вы – Хугайда? – окончательно опешил я, поскольку до сих пор не знал, с кем разговариваю.
– А, вот оно что, – буркнул мой невидимый собеседник. – Значит я ослышался. Я думал, ты меня зовешь. Мое имя – Кугайна.
– Странно, – откликнулся я – лишь бы что‑то сказать. Очень уж растерялся. К тому же, я по‑прежнему не видел, с кем разговариваю.
– Ничего странного, – невозмутимо ответил таинственный незнакомец. – Самое обыкновенное имя, не одного меня на Хое так зовут… – он наконец подошел поближе, и я смог разглядеть его при свете двух лун. Раскосые глаза, крайне недовольное выражение лица и невысокая агибуба выдавали его бунабское происхождение. Одет он был в своего рода тогу – несколько скромнее, чем у римских патрициев периода упадка, но фасон примерно тот же.
– Ты так хорошо говоришь на кунхє, – отметил я, во все глаза разглядывая своего нового знакомца.
– Ничего удивительного: я много путешествовал, несколько лет жил в Сбо на Халндойне, а потом – и вовсе в Клохде.
– Это в Земле Нао? – вежливо удивился я.
– Ну да, где же еще… Паршивое местечко этот Клохд, а прочие места в Земле Нао и того паскуднее, – сварливо сообщил он. И спросил: – А что ты делаешь один в лесу на Хое, чужеземец, если даже языка нашего не понимаешь?
– Я не один, – объяснил я, – я с друзьями, просто пошел прогуляться, а они остались приканчивать ужин.
– Хорошее дело, – кивнул Кугайна. – Но я все равно не понимаю, зачем вас понесло в лес – тебя и твоих друзей? Здесь, на Хое, вроде до сих пор не было бездомных… Или просто гуляете?
– Мы не гуляем, а едем к Варабайбе, – важно объяснил я.
– Вот как? – удивился он. – Можешь себе представить, я тоже.
– Правда? – изумился я. – А зачем?
– Я же не спрашиваю тебя, зачем ты к нему едешь, – резонно возразил он. – Мое дело касается только меня и Варабайбы, а ваше дело – это ваше дело… Но я бы с радостью к вам присоединился. Признаться, мне уже немного надоело спать под кустом, без шатра, да и сумка плечо оттянула…
– Ох, эти уж мне дорожные сумки! – возмущенно поддакнул я. И нерешительно спросил: – Как же ты отважился на такое путешествие: без шатра, без слуг, даже без абубыла?..
– Без абубыла, – поправил меня Кугайна. – А что делать!? Я – свободный человек, но хозяйство у меня очень уж маленькое: ни одного лишнего раба, и даже ни одного лишнего верхового животного. А идти надо. Ну вот я и пошел… Как ты думаешь, твои спутники не будут возражать, если я к вам присоединюсь?
– Я им повозражаю! – угрожающе пообещал я. – Конечно, присоединяйся к нам. Я не смогу спокойно жить с мыслью, что где‑то по лесу бредет хороший человек с тяжелой сумкой на плече, в то время, как ее можно погрузить на одного из наших зверей… как их там?
– Абубыл, – подсказал Кугайна. – А с чего ты взял, что я – хороший человек?
– Ты не дерешься, – рассудительно сказал я, – и не ругаешься, и вообще не производишь впечатление человека, способного испортить жизнь окружающим – что еще нужно?
– Ты рассуждаешь, как настоящий бунаба, – уважительно заметил мой новый знакомый. – Ладно, в таком случае пошли к твоим друзьям. Я надеюсь, они не станут поднимать скандал, если я скажу, что проголодался?
– Не станут, – заверил его я, – а если даже и станут… Я сам видел, сколько жратвы они с собой взяли, так что не отвертятся!
Иногда мне кажется, что поначалу природа создавала меня специально для того, чтобы я стал отцом большого семейства, или директором детского дома, или, на худой конец, главой какого‑нибудь гангстерского картеля, а в последний момент было принято решение не использовать меня по назначению – оно и к лучшему, конечно! От первоначального замысла природы во мне сохранилась только маниакальная потребность периодически кого‑нибудь опекать. И когда в моей жизни внезапно появляется существо, которое необходимо накормить, одеть, или просто помочь ему устроиться немного покомфортнее на жестком табурете реальности, у меня за спиной вырастают крылья: ради своего подопечного я готов перевернуть мир – в то время, как для себя, любимого, ничего переворачивать не стану, хоть убейте! Правда, все это обычно продолжается недолго: через несколько дней я, как правило, выздоравливаю…
Наверное, когда мы пришли в наш маленький лагерь, я был похож на еврейскую бабушку, в гости к которой приехал один из двадцати пяти любимых внуков: шумно требовал накормить Кугайну, в самых поэтических выражениях описывая страдания голодного человека, вынужденного в одиночестве скитаться по лесу, требовательно осведомлялся, в каком именно шатре его уложат спать, потом бежал к гостю, отрывал его от еды, тащил за собой в шатер и настырно спрашивал, будет ли ему там удобно. Он вежливо кивал, до оснований потрясенный моим фонтанирующим гостеприимством. Я поднял такой шум, что даже толстенький пага Пикипых приподнял свои тяжелые веки, несколько секунд пристально рассматривал меня и моего нового приятеля, потом изумленно покачал головой и снова закрыл глаза. Слава богу, на сей раз обошлось без язвительных комментариев.
Хэхэльфов приятель, бунабский принц, к этому времени как раз собрался в свой шатер, спать, так что Хэхэльф очень обрадовался и моему возвращению, и новому спутнику: он принадлежал к тем замечательным ребятам, в которых отлично уживаются абсолютная уверенность, что самые интересные вещи происходят именно с ними, и искреннее доброжелательное любопытство ко всем остальным людям: ну‑ка, ну‑ка, чем вы меня сегодня порадуете?
Оказалось, что Кугайна хорошо его знает – не лично, а понаслышке.
– Так ты тот самый сын Эрберсельфа Инильбского, который вырос на Вару‑Чару? – обрадовался он. – Я о тебе много слышал! Весь Хой о тебе говорил, когда твой отец нарушил свое слово, а ндана‑акуса Анабан сказал, что твой отец – не такая важная персона, чтобы из‑за его глупости убивать такого смышленого мальчишку… А вы сейчас с Вару‑Чару едете? И как поживает младшая сестрица ндана‑акусы? Все такая же шустрая?
– Шустрая – не то слово! – согласился Хэхэльф. И они принялись сплетничать об общих знакомых. Разговор то и дело переходил на бунабский язык. потом ребята вспоминали обо мне и снова начинали говорить на кунхє. Хаотическое смешение языков, поток незнакомых имен и обилие непостижимых, но живописных подробностей утомили меня неописуемо, я задремал прямо у костра и сквозь сон почувствовал, как дюжина обормотов в мини‑юбках волочет меня в шатер – в высшей степени бережно и заботливо, как некое огромное хрустальное бревно…
Утром я умудрился проснуться раньше всех – иногда случаются со мной и такие чудеса! Обнаружил, что и Хэхэльф, и наш новый спутник, расположились в том же шатре, что и я – во всяком случае, рядом со мной валялись два больших свертка, очертания которых позволяли предположить, что это – просто люди, с головой завернувшиеся в одеяла. Я высунул нос наружу и с изумлением уставился на толстого жреца: он по‑прежнему сидел возле гаснущего костра с закрытыми глазами, неподвижный и величественный, как бронзовое изваяние Будды – если вы способны представить себе Будду, недовольного решительно всем на свете!
– Ты уже проснулся? Не верю! – изумленно сказал Хэхэльф. – Это к чему: к дождю, или к буре, или море выйдет из берегов?
– Это просто так, для разнообразия. – невозмутимо объяснил я. И показал на пагу Пикипыха: – Что, он никогда не ложится спать?
– А кто его знает, – легкомысленно отмахнулся Хэхэльф. – Я же тебе говорил: все паги со своими причудами…
Примерно через час проснулись все остальные, наскоро перекусили – не усаживаясь на специально взятые с собой ковры, как во время ужина, а, можно сказать, на бегу. Даже толстый жрец прервал свою медитацию. Есть он, правда, не стал, общаться с присутствующими – тем более, а просто переместился в бочку на спине своего зверя. Из этого следовало, что нам пора трогаться в путь. Только сейчас мне пришло в голову, что будет нехорошо, если мы поедем в комфортабельных бочках, а наш новый спутник пойдет пешком, вместе с рабами и воинами. Я не считал пешую прогулку таким уж великим злом, скорее – наоборот, но мне показалось, что так будет невежливо.
– Ты можешь ехать на моем звере, – великодушно сказал я Кугайне, – а я пойду рядом. А когда я устану, мы поменяемся. Так даже лучше: если все время ехать – ноги затекают.
– Спасибо, – вежливо откликнулся он. – Но это вовсе не обязательно. Поездка верхом – для знатных людей и для почетных гостей, вроде тебя и твоего приятеля. А я – не гость, а коренной житель этого благословенного острова, и не знатный человек, хоть и свободный, да и небогатый, к тому же: кроме той агибубы, что на мне, у меня в сундуке всего две хранятся, да и те старые…
– А у меня – вообще ни одной, – усмехнулся я. – Так что будет справедливо, если я уступлю тебе свое место.
Наш диалог на кунхє заинтересовал бунабского принца Кекта, он обратился к Хэхэльфу за переводом, и проблема тут же разрешилась сама собой: с широченной спины одного из верховых животных быстренько сняли весь груз, откуда‑то появилась еще одна бочка – не такая узорчатая, как наши, но вполне благоустроенная. Я подумал, что ее наверняка везли с собой, как запасное колесо для автомобиля, на всякий случай – и вот, пригодилась!
– Ты – очень великодушный человек, чужестранец, – серьезно сказал Кугайна, устраиваясь в бочке. – Кто бы мог подумать, что я не только найду хорошую компанию и буду ночевать в теплом шатре, но и поеду к Варабайбе, как знатный человек, на одном из лучших абубылов ндана‑акусы Анабана… Вот уж повезло, так повезло! Дома расскажу – не поверят!
Что ж, я был рад, что все так хорошо устроилось. Хэхэльф по секрету сообщил мне, что после моей выходки все наши спутники бунаба окончательно определились с моим диагнозом: они решили, что я – очень добрый, но совсем не солидный человек.
– Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, – усмехнулся он. – Учти: теперь уж точно ни один ндана‑акуса не отдаст за тебя свою дочку!
– Могло быть и хуже, – философски заметил я. – Они, конечно, красивые девочки, но… Одним словом, переживу!
Разговаривали мы мало: поездка на свинозайцах не располагает к доверительному общению, поскольку до потенциального собеседника еще докричаться надо, к тому же, когда эти большие добродушные зверюги слышат человеческую речь, они начинают бурно повизгивать: наверное, их тянет общаться.
Лес становился все гуще – к счастью, все береговые бунаба регулярно совершают поездки вглубь острова, поэтому к нашим услугам была довольно узкая, но ровная, на некоторых участках даже вымощенная мелкими черными камешками, тропинка. Навстречу нам никто не попадался, только незадолго до заката мы неожиданно наткнулись на небольшую группу людей, выстроившихся на холме у дороги, хотя, признаться, в первое мгновение я усомнился, что эти существа – действительно люди. Бунаба, которых мы встретили в лесу, были высокими, стройными, мускулистыми и ослепительно красивыми – во всяком случае, на мой вкус, и столь величественными, что я решил, будто мы попали на какой‑нибудь съезд тайных владык этого мира. Их загорелые тела были увешаны таким количеством драгоценных браслетов и ожерелий, что поначалу мне показалось, будто на них надеты какие‑то замысловатые кольчуги, на головах красовались полутораметровые агибубы, а длинные одежды были сшиты из каких‑то головокружительных гобеленов. Эти красавцы не стали с нами здороваться, они вообще не обратили на нас никакого внимания, просто стояли на вершине холма и смотрели прямо перед собой длинными, глубокими, равнодушными ко всему глазами, но я даже не стал этому удивляться: кто мы такие, чтобы заинтересовать этих небожителей! Только потом до меня дошло, что мои спутники тоже не обратили на них никакого внимания: никто не спешил падать ниц, или хотя бы замирать в немом благоговении, мы просто проехали мимо – без комментариев.
– Кто были эти люди? – взволнованно спросил я Хэхэльфа. – какие‑нибудь хойские цари?
– Ну что ты! – он даже рассмеялся от неожиданности, вызвав неодобрительные взгляды наших спутников бунаба. – Какие там цари! Просто воины ндана‑акусы Мага Парма Хой – Долины Середины Острова, к тому же далеко не самые лучшие, если уж их послали охранять самую окраину его владений!
– Простые воины? – опешил я.
– Не простые воины, а воины ндана‑акусы Долины Середины Острова, – терпеливо поправил меня Хэхэльф. – Видишь ли, здесь, на Хое, ндана‑акуса Долины Середины Острова – второй человек, после Варабайбы. Ну а если вспомнить, что Варабайба – не человек, а бог, то и вовсе первый. Это не значит, что его все слушаются, каждый ндана‑акуса – сам себе хозяин! Это значит, что он просто самый лучший из всех. А его дети лучше, чем наследники других ндана‑акус. Ну и воины у него, соответственно, самые лучшие, и рабы, и домашние животные… У него все – самое лучшее на острове.
– Несправедливо получается, – заметил я.
– Ну да, – согласился Хэхэльф. – А справедливо вообще никогда не получается: так уж все устроено. Всегда выясняется, что у кого‑то все непременно лучше, чем у других – что тут можно поделать?!
– Это правда, – рассеянно согласился я. И снова обернулся, чтобы напоследок полюбоваться четкими неподвижными силуэтами бунабских воинов, совершенными, как работы старательного скульптора с хорошей классической школой.
Остановились мы еще до заката: ламна‑ку‑аку Кект изволил капризничать. Он заявил, что хочет свежего мяса, так что его личные слуги быстренько разбили шатер своего господина и засобирались на охоту. Кект немного подумал и внезапно решил, что ему угодно принять личное участие в этом мероприятии. Хэхэльф тут же вызвался составить ему компанию. Они и меня пытались вовлечь в эту авантюру, но я решительно отказался.
– Я отнюдь не вегетарианец, – смущенно сказал я, – и в случае большой нужды вполне способен собственноручно убить свой потенциальный ужин. Но мне трудно получить от этого удовольствие. Одним словом, я не охотник… И вообще мне лень куда‑то идти и гоняться по всему лесу за каким‑нибудь несчастным, но шустрым зверем, грозно потрясая тяжеленным копьем!
– С этого и надо было начинать! – хмыкнул Хэхэльф. – Лень – это уважительная причина.
– Никто не обидится? – осторожно осведомился я.
– Делать нам больше нечего – обижаться! – великодушно сказал он. – Не хочешь – не надо, тебе же хуже! Не горюй, Ронхул: возможно, мы даже дадим тебе попробовать нашу добычу, если очень попросишь.
– Считай, что я уже начал просить, – благодарно улыбнулся я, с удовольствием вытягиваясь на траве.
Наш новый попутчик, мой подопечный со странным именем Кугайна, тоже не пошел на охоту, да и толстенький жрец остался в лагере: уселся на краю поляны и снова уставился в пустоту отрешенным взором – впрочем, их никто и не приглашал. Думаю, и меня‑то позвали исключительно из вежливости: старые друзья, Хэхэльф и Кект, собирались тряхнуть стариной, и им никто не был нужен – разве что рабы, да и то по привычке…
После того, как они отбыли, я тут же потребовал, чтобы нам дали чего‑нибудь перекусить – безрезультатно! Я несколько раз повторил приказ и уже начал злиться, и только потом вспомнил, что меня никто не понимает.
– Переведи, пожалуйста, – смущенно попросил я Кугайну.
– Ладно, – с готовностью откликнулся он. Скороговоркой что‑то объяснил рабам, они тут же ринулись за припасами.
– Спасибо! – сказал я своему переводчику. – Что бы я без тебя делал?!
– Ничего особенного – просто тебе пришлось бы подняться на ноги и самому взять все, что требуется, – добродушно проворчал он. – Запомни на будущее: когда хочешь слегка перекусить, как мы сейчас, нужно сказать пасику, а если надо плотно пообедать – макха‑ракха. А если хочешь серьезно попировать в компании друзей, с оркестром и танцовщицами, тогда – умэ люля.
– Пасику, макха‑ракха, умэ люля – послушно повторил я и почувствовал, что действительно запомнил. – Здорово! А если я хочу пить?
– Цнух‑цнух, – лаконично перевел он. – А если тебе нужен не просто кувшин с водой, а большой выбор разных напитков, надо сказать: укхра хуна.
– Хорошо… А если я захочу, чтобы развели огонь?
– Это смотря для чего тебе нужен огонь, – серьезно ответил Кугайна. – Если для приготовления пищи, то шопп, если для тепла и света – хиис, а если ты захочешь поджечь лес, или просто дом своего врага, тогда – марах. Это слово не из бунабского языка, а из древнего языка Масанха… Но мы пользуемся некоторыми хорошими древними словами.
– Марах – похоже на мараха, – нерешительно сказал я.
– И это не случайно, – рассудительно объяснил он. – Все Мараха сотканы из особого невидимого огня, столь же опасного, как пламя лесного пожара – это сложно объяснить, но поверь мне на слово, так оно и есть!
– Эй, а ты откуда это знаешь, дружище? – опешил я. – Что, ты какой‑нибудь великий жрец и путешествуешь инкогнито?
– Не говори ерунду, – буркнул он. – Если бы я был великим жрецом, я бы не бродил пешком по лесу – нашел дурака! Вообще‑то я хотел стать жрецом, когда был молодой и даже выдержал первые испытания – еще немного, и стал бы пагасой, а почти любой пагаса рано или поздно становится пагой… Но я вовремя понял, что это дело мне не по душе. А вот кое‑чему научиться успел, это правда.
– Да уж, – я озадаченно покачал головой.
– Хочешь еще что‑нибудь выучить, пока есть время? – спросил Кугайна. – Пригодится!
Я с энтузиазмом кивнул. Следующие три часа пролетели незаметно, а когда наступила ночь, я знал, что ее имя на бунабском языке – каш. Не могу сказать, что я уже был готов вести продолжительные вдумчивые беседы, но вполне мог прочитать короткую, грамматически неправильную, но вполне внятную лекцию о своих насущных потребностях. Более того, я специально подготовился к встрече с Хэхэльфом. У меня были амбициозные планы: я собирался удивить своего невозмутимого друга и его приятелей заодно.
Они вернулись с охоты довольные, разгоряченные – как деревенские мальчишки, совершившие удачный налет на чужую бахчу. Их добыча – не слишком крупное черное животное, немного похожее на поджарую свинью, бунаба называли его чечубечу – немедленно отправилась на огонь, причем слуги развели новый костер вместо того, чтобы воспользоваться тем, возле которого сидели мы с Кугайной. Очевидно, у них с этим действительно было строго: один огонь – для того, чтобы греться, другой – для приготовления пищи. Лентяй во мне бунтовал против такого роскошества, а поэт – умилялся.
– Угостите голодного демона кусочком убиенного обитателя этого леса? – весело спросил я Хэхэльфа.
– Посмотрим на твое поведение, – в тон мне откликнулся он. – Вообще‑то лентяи должны ложиться спать с пустым брюхом…
Именно этого я и ждал.
– Гангэ ундэ алля! – гордо ответствовал я. Эту короткую, но емкую фразу можно было приблизительно перевести как: нет – и не надо, зато я никому ничего не буду должен, впрочем самым удачным переводом была бы сакраментальная фраза знаменитого исландца Греттира Асмундсона: Нет подарка – не надо и отдарка. Я специально попросил Кугайну подобрать мне самый достойный ответ на случай отказа, и мой хитроумный консультант заверил меня, что лучшей реплики, чем гангэ ундэ алля просто быть не может. Мое выступление произвело сногсшибательный эффект, немая сцена была не хуже, чем в финале Ревизора. Распахнувшийся рот Хэхэльфа – это еще что! Вы когда‑нибудь видели очень удивленного человека бунабской национальности? Ну так вот: сие зрелище не поддается вербальному описанию. Добавлю только, что удивленных бунаба было много: ламна‑ку‑аку Кект, его личные рабы, наша доблестная вооруженная охрана и даже сонные хуса, которые уже давно не подавали никаких признаков жизни, разве что вяло похрустывали, пережевывая какую‑то снедь из бесчисленных тюков. Немая сцена продолжалась несколько долгих секунд, потом Хэхэльф кое‑как победил свою нижнюю челюсть, отвисшую от изумления и набросился на меня с расспросами. У него были две генеральные версии: что я всегда знал бунабский язык и просто морочил ему голову, или же я нажрался кумафэги и выучил язык за один присест.
– Только без паники! – улыбнулся я. – Я не ел кумафэгу. Никаких чудес. И бунабского языка я никогда не знал и до сих пор не знаю. Вынужден признаться: эта великая фраза – почти все, что мне удалось выучить.
– Не скромничай, Ронхул, – проворчал Кугайна. – Ты выучил немало слов за этот вечер. Ты очень способный.
– До сих пор был не очень, – скромно сказал я. – И вообще все зависит не от ученика, а от учителя. Наверное, ты – прирожденный учитель.
– Да, обычно у меня неплохо получается, – с достоинством согласился он.
– Ты научил его говорить по‑бунабски? – восхитился Хэхэльф. Он тут же поделился информацией с ламна‑ку‑аку, который к этому моменту окончательно перестал понимать, что происходит. Они напару принялись расхваливать меня и Кугайну за то, что мы с пользой провели время. Вся эта история закончилась для меня весьма плачевно: пока все набивали рты свежезажаренным мясом, я был вынужден демонстрировать свои обширные познания. Тыкал пальцем в круглый коврик под собственной задницей и гордо провозглашал: хму‑шули‑аси, гремел своими браслетами и говорил: блиаг, размахивал в воздухе миской и торжественно заявлял: нисар‑сли, а когда подул ветер, я радостно завопил: фене фейя, поскольку успел выучить и это слово. В итоге я почти ничего не съел, зато почувствовал себя ученой обезьяной, которой худо‑бедно удалось развлечь непритязательное общество. Поэтому спать я отправился в некотором смущении, но с чувством исполненного долга.
Все мои сны озвучивались исключительно на бунабском языке, так что я проснулся с ощущением, что теперь знаю гораздо больше, чем вчера. Думаю, так оно и было: пока я спал, разрозненные знания, полученные в течение вчерашнего вечера, как‑то сами собой распределились по файлам, теперь ими было гораздо удобнее пользоваться.
– Как самочувствие, гений? – весело спросил меня Хэхэльф.
– Абада! – гордо сообщил я. Это бунабское слово является настолько универсальным, что вполне может заменить целый язык. Его многочисленные значения располагались в диапазоне между гораздо хуже, чем следовало бы и все не так плохо, как могло бы быть, поэтому сегодня я не буду никого убивать – в каждом конкретном случае следовало обращать внимание на выражение лица своего собеседника и уметь отличать нормальную бунабскую мрачность от ее экстремальных проявлений. Впрочем, с лицом у меня по‑прежнему не очень‑то получалось: непослушная рожа оставалась такой довольной, что драматическое абада вполне можно было перевести, как жизнь прекрасна. Да она и была вполне прекрасной, как ни странно… Вот уж не думал, что мне может понравиться неторопливое путешествие через бескрайние леса острова Хой, да еще и с такой сомнительной целью, как встреча с неким богом – до сих пор я ни разу в жизни не встречался с богами, и вообще не слишком верил в их существование… Впрочем, я не мучил себя размышлениями: есть ли в природе этот самый Варабайба, или он – просто очень популярный местный миф. Там видно будет, – равнодушно решил я и даже не потрудился удивиться внезапному приступу мудрости.
Вечером следующего дня на горизонте показалась вершина скалы Агибубы. Она действительно была очень высокой: ее странная вытянутая плоская вершина, придающая скале сходство с буквой Г, если и не утопала в низких пушистых облаках, то по крайней мере, здорово к ним приближалась.
– Почти пришли, да? – восхитился я.
– Завтра на закате будем у ее подножия, – авторитетно подтвердил Кугайна.
– А наверх взобраться сложно? – обеспокоенно поинтересовался я.
– Да нет, ничего сложного, – отмахнулся он. – Там есть хорошая широкая тропа от подножия к вершине, а на самых крутых участках даже ступеньки в скале выдолблены.
– Говорят, Варабайба сам их выдолбил, чтобы людям бунаба было удобно ходить к нему в гости, – вставил Хэхэльф.
– Что значит – говорят? – нахмурился Кугайна. – Так оно и было, готов спорить на свою агибубу!
– А как проверять будем, кто победил? – тут же загорелся Хэхэльф.
– Очень просто: у самого Варабайбы и спросим, – рассудительно ответил Кугайна. – А что ты поставишь?
– Куртку, – с достоинством ответствовал Хэхэльф. Впрочем, он и сам понимал, что его ставка смехотворно мала.
– Разве что вместе с порцией кумафэги, которую ты носишь в кармане, – фыркнул Кугайна.
– Ничего себе! Порция кумафэги и куртка… между прочим, очень хорошая, почти новая куртка из кожи муюбы! – за одну старую агибубу?! – взвился Хэхэльф.
Завязалась продолжительная дискуссия, в которую постепенно втянулся ламна‑ку‑аку Кект, охотно взявший на себя полномочия незаинтересованного арбитра, а его свита внезапно утратила свою индейскую невозмутимость и взволнованно прислушивалась к разговору – по их лицам было видно, что ребята умирают от желания дать парочку советов спорщикам. Даже равнодушный ко всему толстый жрец изволил поднять веки и с любопытством уставиться на происходящее. В конечном итоге было решено, что Хэхэльф тоже должен поставить агибубу – чтобы все было честно. Его приятель Кект согласился стать спонсором проекта, благо уж он‑то вез с собой не меньше десятка сменных агибуб.
– Слушайте, ребята, а о чем, собственно, мы спорили? – растерянно осведомился Хэхэльф, когда переговоры благополучно завершились. – Вы мне так голову заморочили, что я уже забыл…
Если бы наши спутники не были людьми бунабской национальности, после его заявления наверняка раздался бы дружный хохот, но в данном случае мне пришлось смеяться в одиночку. Наградой мне стали снисходительные взгляды наших спутников. Честное слово, они смотрели на меня, как на дикаря! Впрочем, гнилыми овощами все‑таки не закидали – и на том спасибо.
Следующий день стал для меня тяжелым испытанием. По мере того, как мы приближались к подножию скалы, во мне нарастало беспокойство. До сих пор мне как‑то удавалось просто наслаждаться путешествием, не задумываясь о его цели – так можно зачитаться интересным детективом, пока сидишь в приемной у стоматолога, и вздрогнуть только тогда, когда начинает открываться дверь, ведущая в кабинет. Причудливые очертания скалы Агибубы были для меня сродни этой самой медленно открывающейся двери…
Вечером, когда мы разбили лагерь у самого подножия, я уже успел завести себя так, что сердце выпрыгивало из грудной клетки. Я прикладывал невероятные усилия, чтобы мои спутники не заметили, что со мной происходит: эти ребята были мне симпатичны, и мне ужасно не хотелось опозориться. С грехом пополам мне это удалось. Я вел себя вполне адекватно, даже с напускным энтузиазмом пожевал что‑то за ужином, но вот уснуть мне не удавалось очень долго. Лежать и делать вид, что я сплю, еще худо‑бедно получалось, но этой дешевой имитацией дело и ограничилось.
– Не спишь? – шепот Кугайны свидетельствовал о том, что мой любительский спектакль с треском провалился. Полагаю, грохот ударов моего сердца о ребра раздавался над всей округой, как своего рода колокольный звон. Я на всякий случай промолчал: вступать в беседу мне не очень‑то хотелось – ну о чем можно говорить, когда судьба уже стоит за углом, и ты здорово подозреваешь, что в руках у нее скорее топор, чем букет фиалок…
– Знаю, что не спишь, – невозмутимо сказал Кугайна. – Я и сам не могу заснуть. Давай выйдем – все лучше, чем здесь в темноте сопеть.
– Давай, – вздохнул я. – А то еще Хэхэльфа разбудим…
– Его разбудишь, пожалуй! – хмыкнул Кугайна.
Мы наощупь выбрались из шатра на свежий ночной воздух – никакие слова не способны передать, насколько он был свежим!
– Хорошо как! – невольно вырвалось у меня.
– Да, неплохо… А чего ты не спал? Сердце не на месте? – мне показалось, что Кугайна говорит сочувственно, хотя чтобы хорошо разбираться в нюансах перманентно недовольных интонаций бунаба, надо провести рядом с ними куда больше времени. – Я и сам немного волнуюсь, – неожиданно признался он.
– У тебя тоже важное дело к Варабайбе? – понимающе спросил я.
– Важное, не важное – что ты в этом понимаешь? – проворчал он. И неожиданно предложил: – Знаешь что, Ронхул? Я тут подумал: чего мы с тобой будем изводить себя ожиданием? Давай поднимемся на вершину прямо сейчас!
– Прямо сейчас? – ошарашенно переспросил я. Его предложение показалось мне соблазнительным и совершенно безумным одновременно. Подняться на вершину не дожидаясь утра, действовать вместо того, чтобы сидеть в темноте и следить, как медленно, секунда за секундой утекает мое время – это было по мне! Но в то же время у нас имелась такая хорошая программа действий, согласно которой мне полагалось не рыпаться, а ждать, пока влиятельные люди, ламна‑ку‑аку Кект и пага Пикипых, замолвят за меня словечко, а уже потом соваться к Варабайбе со своими проблемами, скорее всего, глубоко ему неинтересными… Я попытался объяснить это Кугайне, но он сердито отмахнулся.
– Какая тебе разница, кто попросит Варабайбу оказать тебе помощь? Я и сам могу это сделать. Ясное дело, я не такой большой человек, как ламна‑ку‑аку Кект, но Варабайба с одинаковым вниманием прислушивается к любому из бунаба. А иначе он был бы не богом, а самозванцем! Сам подумай: если бы Варабайба считал, что одни его люди лучше других, он бы с самого начала не стал создавать тех, кто по его мнению хуже!
– Твоя правда, – растерянно согласился я. – А как я буду с ним говорить? Ты научил меня многим словам, но этого явно недостаточно… Ты мне поможешь?
– Ну ты и дурень, Ронхул! – изумленно сказал Кугайна. – Если уж у меня хватило ума выучить Кунхє – неужели ты полагаешь, что Варабайба глупее меня?! Он может говорить на всех языках, какие есть в этом мире, и еще на некоторых, хотя от них нет никакой пользы…
– Опять твоя правда, – я был настолько выбит из колеи, что только и мог соглашаться со всеми его аргументами.
– Решай скорее, – потребовал мой нетерпеливый спутник. – Я не собираюсь терять время. Если не можешь решить, спроси свое сердце: уж оно‑то знает, чего тебе на самом деле хочется!
– Пошли! – Я решительно встал на ноги. По большому счету, терять мне было нечего, с самого начала, так что я вполне мог позволить себе роскошь временно отказаться от услуг разума и пригласить маленькую взбалмошную мышцу, обитающую под ребрами, взять на себя его нелегкие обязанности…
– Если так и дальше пойдет, мы будем наверху еще до первого рассвета, – бодро пообещал мне Кугайна после того, как убедился, что я не отстаю от него на подъеме. Он, конечно, был хорошим ходоком, но человек, которому довелось несколько дней кряду гулять по лесу в компании Вурундшундбы, вполне способен угнаться и за гепардом! Так что подъем в гору не представлял для меня серьезной проблемы – впрочем, он помогал отвлечься от мерзопакостных страхов: а вдруг этот Варабайба пошлет меня на фиг, и все?!, – и это делало меня почти счастливым.
– Рассвет в горах – самое лучшее событие, какое только может случиться с человеком, – откликнулся я.
– Это правда, – уважительно поддакнул мой спутник. – Все‑то ты понимаешь…
Какое‑то время мы поднимались молча и не без некоторого спортивного азарта: когда два взрослых мужчины начинают проделывать какие бы то ни было физические упражнения, рано или поздно это превращается в обыкновенное мальчишеское соревнование под лозунгом: а не слабо! В конце концов мы убедились, что вполне стоим друг друга, и снова перешли на шаг – как раз вовремя: еще немного, и я бы позорно запыхался…
– Не хочу лезть в твои дела, Ронхул, но будет лучше, если ты все‑таки расскажешь мне свою историю, – неожиданно заметил Кугайна. – Должен же я как‑то объяснить Варабайбе, с какой стати тебе припекло с ним повидаться. Или это великая тайна?
– Может быть и тайна, – равнодушно откликнулся я, – но мне так не кажется. Я бы уже давно тебе все рассказал, просто мне показалось, что тебе это неинтересно.
– Не слишком, – спокойно согласился Кугайна. Он как‑то ухитрился сказать это таким тоном, что его пренебрежение к моим делам не показалось мне обидным – ну, не интересно человеку, и все тут. Некоторые люди живо интересуются биографиями своих товарищей по биологическому виду, другие – нет, и мой спутник явно принадлежал ко второй категории.
– Но сейчас я должен получить хоть какое‑то представление о твоей проблеме, – добавил он. – Это нужно для дела.
– Конечно, – кивнул я.
Моя история заняла не больше получаса: я постарался быть кратким и обойтись без нытья и живописных подробностей. Кугайна слушал меня не перебивая, но очень внимательно, даже шаг замедлил.
– Понятно, – кивнул он, когда я умолк. – Да, непростое у тебя дело, Ронхул!
– Как ты думаешь, Варабайба сможет мне помочь? – нерешительно спросил я. Вообще‑то я понимал, что мой спутник вряд ли может быть квалифицированным консультантом по вопросам, связанным с потенциальными возможностями бога Варабайбы, но мне позарез требовалась хоть какая‑то моральная поддержка.
– Откуда мне знать? – рассудительно отозвался он. – Могу сказать тебе одно, Ронхул: пока человек жив, ничего не пропало. Из любой ситуации всегда есть выход, причем не один, а несколько – и кто ты такой, чтобы оказаться первым человеческим существом во Вселенной, попавшим в действительно безвыходную ситуацию?!
– Логично, – растерянно согласился я. Честно говоря, его пафосное заявление с упоминанием Вселенной почему‑то совершенно меня не успокоило, а наоборот – разбудило задремавшие было тревожные предчувствия. К счастью, Кугайна не обратил никакого внимания на перемену в моем настроении.
– Это очень важное правило, Ронхул: выход не просто есть, их всегда непременно несколько! – с явным удовольствием повторил он.
– У меня такое ощущение, что ты все‑таки выучился на жреца, – вздохнул я. – Что бы ты там не рассказывал, а не похож ты на простого человека!
– Ну уж! Куда мне, – буркнул он. И задумчиво добавил: – А даже если и так – какая тебе разница? Ты – чужак, для тебя все мы должны быть равны…
– Ну не скажи, – возразил я. – Люди вообще не бывают равны. Дело не в званиях, конечно… Просто всегда есть люди, которые находятся рядом, и все остальные. Эти самые все остальные действительно в каком‑то смысле равны – поскольку ты их не знаешь, и совершенно к ним равнодушен. А вот те, кто находится рядом…
Я так заболтался, что сам не заметил, что остался один в темноте. Куда подевался Кугайна – вот чего я никак не мог понять! Только что он был рядом, шагал впереди – и вот… Некоторое время я звал его, но мой собственный голос, орущий в густой тишине предрассветных сумерек его имя Кугайна, пугающе похожее на имя древнего ветра, который уже не раз демонстрировал мне свою нежную, но неумолимую силу, показался мне настолько неуместным, что я поспешно заткнулся. В любом случае, мой спутник не отзывался. Я даже начал думать, что он мне приснился – в этом не было бы ничего удивительного: в детстве я не раз просыпался, обнаруживая себя не в собственной постели, а на кухне, или даже во дворе, так что вполне мог допустить, что на сей раз сомнамбулические похождения загнали меня чуть ли не на вершину скалы. Если учесть, что я весь день был на взводе, я мог выкинуть еще и не такой фортель!
– И что мне теперь делать? – растерянно спросил я сам у себя. Разумный ответ напрашивался сам собой: спускаться вниз, благо широкая тропа не дала бы мне заблудиться. К тому времени, как я спущусь, мои спутники как раз проснутся и начнут собираться, а потом я поднимусь сюда снова, вместе с ними, и ндана Кект замолвит за меня словечко перед Варабайбой, а может быть и молчаливый пага Пикипых наконец‑то разомкнет свои мудрые уста, так что все будет в полном порядке, или не будет – в любом случае, тут я ничего не могу изменить… Я еще немного потоптался на месте и решительно зашагал вперед – чистой воды безумие, но я откуда‑то знал, что поступаю правильно. Донельзя глупо, но правильно: кто это говорил, что все самое интересное случается только с одинокими путниками?..
Рассвет я встретил, сидя на плоской вершине скалы. Плато оказалось очень ровным и совершенно голым: здесь не росло ни травинки, о деревьях и кустах я уже не говорю! Тропа, по которой я сюда добрался, была единственным путем, ведущим на вершину, со всех остальных сторон плато казалось совершенно неприступным. Рассвет действительно был великолепен: сегодня первым оказалось маленькое голубое солнышко, поэтому и зарево над горизонтом переливалось синевато‑лиловыми сполохами. Но в настоящий момент все эти красоты природы были мне до фени: бессонная ночь и спортивные подвиги превратили меня в груду аморфной биомассы. Даже предстоящая встреча с Варабайбой сейчас не вызывала у меня никаких эмоций: я был абсолютно опустошен и посему равнодушен ко всему, в том числе и к собственной идиотской участи. Мне было немного неловко перед Хэхэльфом и его бунабскими приятелями, когда я думал о том, как они будут меня искать, когда проснутся, но к счастью, у меня не оставалось сил на настоящие угрызения совести.
– Смотри‑ка, а ты все‑таки решил идти дальше! – голос Кугайны не заставил меня подскочить на месте от неожиданности: в глубине души я был совершенно уверен, что он рано или поздно объявится. Какая‑нибудь традиционная хойская шутка, или тест на мужика, дурацкая проверка – что я буду делать, если останусь один? Честно говоря, я был не в восторге от его выходки, но и обиженным себя не чувствовал: мало ли, как у них здесь принято обращаться с иностранцами…
– Ну и куда ты подевался? – как я не боролся с собственной челюстью, но мой вопрос завершился чудовищным зевком.
– Больше не нервничаешь, да? – снисходительно хмыкнул он. – Только и думаешь, как бы завалиться поспать? Это хорошо. Но спать будешь потом. Сначала поговорим.
– Можно и поговорить, – кивнул я. – Но я так и не понял: как ты ухитрился исчезнуть? И зачем?
– Это – далеко не единственное, чего ты не понял, – заметил он. И великодушно добавил: – Я исчез, потому что мне так захотелось. Взбрело в голову. Приспичило. В общем, называй как хочешь. Это был своего рода порыв. Ты должен меня понять, поскольку и сам склонен подчиняться душевным порывам, и это твое лучшее качество.
– Порыв, говоришь? – Усмехнулся я. – Ну‑ну… Остается понять: как тебе это удалось?
– До сих пор ничего не понимаешь? – Кугайна недоверчиво покачал головой. – Ну ты даешь! Кто угодно уже давным‑давно догадался бы, кто я такой. Это же так просто!
– Может быть, – снова зевнул я. – Но я так устал, что уже ничего не соображаю.
– Это заметно, – насмешливо согласился он. – Я вот все жду, когда ты задашь мне единственный вопрос, который имеет для тебя значение: да, или нет? Только не говори, что мне придется ждать до вечера!
– Вопрос? Тебе? Да, или нет? – трудно поверить, что я был таким идиотом, но я еще несколько мучительно долгих секунд хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит, и только потом простенькая разгадка обрушилась на меня, как внезапный тропический ливень – совершенно невозможный, но ошеломляюще реальный. А ведь меня же предупреждали! Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей, – вот что однажды сказали мне Урги. – Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком.
– Ты и есть Варабайба? – несчастным голосом спросил я. – Черт, какой же я кретин! – Я закрыл лицо руками, чтобы не демонстрировать этому эксцентричному богу свою перепуганную рожу, содрогающуюся от нескольких нервных тиков одновременно.
– Я‑то был уверен, что ты обрадуешься, – удивленно сказал он. – Тебе больше не нужно ждать, пока кто‑то замолвит за тебя словечко, не нужно волноваться, и вообще ничего не нужно. Я всегда охотно помогаю странникам, заблудившимся между Мирами, а уж ради человека, который кормил меня до отвала, укладывал спать в своем шатре, да еще и позаботился о том, чтобы я не шел пешком, я тем более готов расстараться! Все будет хорошо, Ронхул Маггот – или как там тебя на самом деле…
– Правда? – тихо спросил я.
– Правда, – лаконично подтвердил он.
– Тогда, наверное, мне и говорить ничего не надо, да? – растерянно отозвался я. – Ты уже и так все обо мне знаешь…
– Не все, – серьезно возразил Варабайба. – Я пока не знаю о тебе самого главного, единственного, что имеет значение. Я ведь не зря говорил тебе, что выход не просто есть, их непременно несколько! Осталось понять, какой выход будет тебе по душе?
– Прости, но у меня не хватает воображения, чтобы представить себе это изобилие выходов, – вздохнул я. – По‑моему, все очень просто: я попал сюда вследствие каких‑то безумных заклинаний альганца Таонкрахта. Мне нужно вернуться обратно. Это и есть выход. Но всего один.
– Нет, не один. Несколько, – упрямо возразил он. – Я могу помочь тебе убраться из этого мира прямо сейчас, в любое мгновение…
– Господи! – тихо прошептал я. – Неужели все так просто?
– Просто, да не слишком, – сурово отрезал Варабайба. – Я же не сказал, что могу доставить тебя домой.
– А куда? – ошалело спросил я.
– Не знаю. Куда‑нибудь. Куда получится. С такими вещами никогда заранее не знаешь, как повернется… Я могу выкинуть тебя отсюда – и все. Я не знаю, где ты окажешься. Я не уверен, что ты будешь помнить, кто ты такой, и что с тобой случилось – хотя, может быть, и будешь… Я могу гарантировать тебе только одно: в мире Хомана ты не останешься.
– Но это ужасно! – почти простонал я. – Оказаться неизвестно где, да еще и не помнить, кто я такой, и что со мной происходило прежде…
– Не настолько ужасно, как тебе сейчас кажется, – насмешливо сказал он. – В свое время со мной самим случилось нечто в таком же роде. Это было скорее восхитительно, чем ужасно!
– Может быть. Но не забывай: у нас с тобой разные весовые категории, – огрызнулся я. – Ты – бог, а я – так, погулять вышел…
– Откуда ты знаешь, – лукаво прищурился Варабайба, – может быть я стал богом только после того, как попал сюда – оглушенный, ошеломленный и совершенно свободный от воспоминаний обо всем, что случилось со мной раньше?
– До сих пор мне казалось, что бог – это врожденная, а не приобретенная особенность, – растерянно сказал я.
– Ему, видите ли, казалось! Да что ты в этом понимаешь! – Возмутился Варабайба. И тут же примирительно добавил: – Впрочем, это сейчас не имеет значения. Я уже понял, что ты не хочешь просто исчезать в неизвестность…
– Даже если бы это был единственный выход… – с сомнением протянул я. – Ох, не думаю! Хотя, это, наверное, все‑таки лучше, чем Гнезда Химер!
– Честно говоря, эта часть теории местных Мараха об устройстве Вселенной не вызывает у меня особого доверия, – задумчиво сказал Варабайба. – Этот мир действительно жесток, как и любой другой, но жестокость мироздания никогда не бывает бессмысленной. Знал бы ты, скольких путешественников, запуганных этими гнездами мне довелось повстречать! И я по‑прежнему не вижу смысла в такого рода ловушке для заплутавших путников – кому они мешают? Не такие уж вы важные персоны… Ладно, оставим и этот разговор: он не принесет тебе пользы!
– Ты так и не сказал мне, какие еще выходы существуют? – робко заметил я.
– Верно. Именно это я и собираюсь сделать, – согласился Варабайба. – Есть еще один выход, который, возможно, понравится тебе больше. Понимаешь, Ронхул, можно все отменить. Вообще все!
– Как это? – ахнул я.
– Я могу отменить некоторые события, которые произошли не слишком давно, – невозмутимо объяснил он. – Тебе повезло: Таонкрахт не так уж давно прочитал свое роковое заклинание. Моего могущества хватит, чтобы вычеркнуть это событие из его жизни – и из твоей, разумеется. Ты откроешь глаза и увидишь, что сидишь в своем кресле, как и мгновение назад, а потом за тобой зайдет твоя подружка, и вы отправитесь на прогулку…
– И в этом случае я тоже забуду все, что здесь со мной случилось? – нерешительно спросил я. Если честно, этот пунктик казался мне той самой ложкой дегтя, которая способна внушить отвращение к меду даже Винни‑Пуху.
– Нет, Ронхул Маггот, ты не забудешь. Тебе и забывать‑то будет нечего. После моего вмешательства окажется, что Таонкрахт в тот день выпил больше обычного и завалился спать, не читая никаких заклинаний, а ты пошел гулять со своей подружкой, так что ничего не было – и все тут!
– Жутковато как‑то, – честно сказал я. – Но все равно соблазнительно…
– Не сомневаюсь, – кивнул он. – Впрочем, тут есть одна опасность: я не смогу помешать Таонкрахту прочитать то же самое заклинание на следующий день, или через два года – какая разница?! Так что в один прекрасный день ты снова окажешься в его замке. Несомненно, тебе покажется, что это случилось впервые – в каком‑то смысле так оно и будет… И разумеется, ты снова предашься отчаянию, а потом, возможно, опять отправишься на поиски тех, кто сможет помочь тебе вернуться обратно – и кто знает, как все сложится?
– В лучшем случае я снова доберусь до тебя, и ты будешь так же добр, как сегодня, и захочешь мне помочь, и я снова соблазнюсь возможностью оказаться дома, как ни в чем не бывало, и потом опять настанет день, когда неугомонный Таонкрахт призовет меня в свой камин… Ужас какой! – искренне сказал я. – А ведь может оказаться, что мы с тобой уже вели этот диалог – раз десять, или на протяжении целой вечности…
– Все может быть, – согласился Варабайба, и я содрогнулся, увидев, что он вполне допускает такую бредовую возможность.
– А есть еще какой‑нибудь выход? Ты же говорил, что их несколько, а два – это не несколько, а всего лишь два…
– Не нужно так волноваться, – успокоил меня он. – Разумеется, есть еще вариант. Но он потребует времени и усилий – не от меня, а от тебя. Впрочем, это к лучшему: когда сам варишь для себя суп, можешь быть уверен, что в нем окажется ровно столько соли, сколько тебе требуется!
– Ты говоришь так, словно тебе периодически приходится варить себе суп! – невольно улыбнулся я.
– Почему бы и нет? – невозмутимо отозвался Варабайба. – Я же бог. Что хочу, то и делаю!
– Ладно, скажи: что за суп мне предстоит сварить?
– Ты должен вернуться к Таонкрахту. И потребовать, чтобы он прочитал нужное тебе заклинание – что же еще?!
– Я заранее могу предсказать, чем это закончится, – невесело ухмыльнулся я.– Он снова начнет ныть, что сначала я должен даровать ему могущество и бессмертие, и только потом он меня отпустит, за хорошее поведение!
– Очень может быть. Но ты должен не попросить, а именно потребовать! Потребовать так, чтобы его замок задрожал до основания! Знаешь, в чем была твоя большая ошибка, с самого начала? Если уж тебя призвали в этот мир в качестве демона, ты должен вести себя как демон, а не как мальчишка, заблудившийся в темном лесу! Не жаловаться, не просить о помощи, а брать свое железной рукой.
– Для того, чтобы вести себя как демон, надо им быть, – буркнул я.
– Это один способ. А есть и другой: чтобы быть демоном, надо вести себя, как демон, – ответил Варабайба. – Понимаю, что ты не уверен в своих силах, и это – еще одна роковая ошибка, которая может стоить тебе жизни.
– Не пугай меня, мне и так страшно, – попросил я.
– А я тебя не пугаю. Просто хочу, чтобы ты перестал ныть и взялся за дело как следует. У тебя отличная ситуация, Ронхул: терять тебе нечего, поскольку все уже и так потеряно, поэтому ты можешь позволить себе роскошь быть безоглядно мужественным… В то же время на твоей стороне играет самый древний ветер этого мира – тот самый, который никогда не заглядывает на мой остров. Попроси его помочь тебе как следует поразвлечься, и увидишь, что будет! Ветер Хугайда тоскует в этом мире, который населен либо существами, настолько могущественными, что им не требуется его помощь, либо тупыми болванами, которые даже не подозревают о его существовании. Неудивительно, что он так к тебе привязался!
– А он ко мне привязался? – растерянно уточнил я.
– Ну а как ты думаешь? Стал бы он, в противном случае, трудиться, чтобы удерживать твое неуклюжее тело на рее пиратского корабля! Стал бы этот волшебный ветер навещать тебя при любой возможности – и это при том, что ты сам не знаешь, зачем его зовешь, просто повторяешь его имя, как капризный ребенок, который все время зовет свою няньку, даже когда не хочет ни есть, ни пить, ни на горшок…
– А если я попрошу, он мне поможет? – восхитился я.
– Попробуй, – пожал плечами Варабайба. – Мне почему‑то кажется, что ты не разочаруешься!
– Значит ты говоришь, я должен вернуться к Таонкрахту и устроить там светопреставление? – задумчиво резюмировал я. – Думаешь, у меня действительно есть шансы на успех?
– Шансы?! Вот дурень! Когда разбушевавшегося демона нельзя угомонить, от него стараются избавиться, – заверил меня он. – Впрочем, если даже Таонкрахт окажется слишком крепким орешком… Альганцев много, Ронхул. И все они пришли в мир Хомана тем же путем, что и Таонкрахт – во всяком случае, старшее поколение. А это значит, что все они обладают теми же знаниями, что и Таонкрахт. Так что на упрямом альганском Рандане свет клином не сошелся! Что бы он там не говорил, а отпустить тебя может любой, кто знает нужное заклинание, а не только он сам, поверь мне!
– Но в таком случае получается, что это можешь сделать и ты! – неуверенно заметил я.
– Мог бы – если бы знал это проклятое заклинание. Но я никогда не был силен в альганской магии: она слишком чужая и какая‑то… нечистая. Кажется, альганская магия – это единственное, от чего у меня может разыграться самая настоящая мигрень!
– Получается, что боги могут не все? – я окончательно сник.
– Конечно не все! – согласился Варабайба. – Боги – это всего лишь боги. Мы отличаемся от людей вроде тебя примерно так же, как человек Мараха от хурмангара: если поставить их рядом, преимущества первого очевидны, но это не значит, что он всемогущ. Просто немного более удачная конструкция…
– Ясно, – вздохнул я.
Мы немного помолчали.
– Ты уже принял решение? – наконец спросил Варабайба.
– Больше всего на свете мне хочется сказать тебе: плевать на все, хочу домой прямо сейчас, отмени все к черту, лучше синица в руках, чем саночки возить… Ладно, ладно, я и сам понимаю, что это минута слабости, за которую мне, возможно, придется слишком дорого заплатить, да еще и в такие времена, когда платить будет нечем… Я сделаю так, как ты советуешь. Я вернусь в замок Таонкрахта, скупая все души на своем пути и сжигая хижины их несчастных обитателей, и вытрясу это дурацкое заклинание – из него, или из кого‑то другого…
– Я рад, что ты принял такое решение, – торжественно сказал он. – Что бы ты там не думал, Ронхул, но я очень хочу тебе помочь. Проблема в том, что у тебя самого это может получиться лучше, чем у меня.
– Я уже не раз убеждался, что не родился с серебряной ложкой во рту, и холява мне не светит ни при каких обстоятельствах, – печально согласился я.
– Не прибедняйся, – сурово возразил Варабайба, – встречал я людей, куда менее удачливых, чем ты, и нет им числа… – и великодушно добавил: – Я собираюсь сделать тебе подарок. Специально для грядущей встречи с Таонкрахтом. Хорошее бунабское оружие, словно нарочно созданное для грозного демона, каким тебе придется прикидываться!
Он вручил мне тяжеленную палицу из красного металла, украшенную не то короткими рогами, не то клыками какого‑то неизвестного мне представителя местной фауны.
– Гуки‑драбаки, – улыбнулся я, вспомнив его уроки бунабского языка.
– Правильно, – одобрительно кивнул Варабайба. – Ты был очень способным учеником. Жаль, что Хой, в сущности, довольно маленький остров – будь он побольше, и сегодня ты вполне мог бы говорить со мной по‑бунабски.
– Ну, для этого нам бы понадобилось совершить как минимум кругосветное путешествие, – смущенно возразил я. И не удержался от вопроса: – А твоя палица – это волшебная вещь?
– Еще бы! Это оружие – не просто хорошая палица, – назидательно сказал Варабайба. – У него есть одно свойство, очень полезное для такого неопытного бойца, как ты: когда противник увидит у тебя в руках эту штуку, он непременно испугается, да так, что может в штаны наделать! Скорее всего, он просто убежит, чтобы не иметь с тобой дела. Или согласится выполнить любое твое требование, что весьма полезно для предстоящей тебе встречи с Таонкрахтом… На худой конец, если ничего не выйдет, уйдешь в лес и станешь самым крутым разбойником в Земле Нао!
– Здорово! – ядовито подхватил я. – Такая головокружительная карьера! Буду отбирать дерьмоедов у своего приятеля Мэсэна – он и пикнуть не посмеет… Плохо одно: я никогда в жизни не держал в руках палицу…
– Действительно плохо, – нахмурился Варабайба. – Оружие у меня, конечно, волшебное, но ты должен уметь хоть что‑то! Скажи воинам своего приятеля, Ламна‑ку‑аку Кекта, что я велел им научить тебя управляться с гуки‑драбаки. У вас не так уж много времени на тренировки, но, во всяком случае, хоть чему‑то научишься – все лучше, чем ничего!
– Ладно, – согласился я.
– А теперь иди, – неожиданно решил Варабайба. – Не так уж я тебе и помог, правда?
– Не знаю, – честно сказал я, поднимаясь на ноги, чтобы начать долгий спуск вниз. – Конечно, я надеялся, что попаду домой прямо отсюда, но в глубине души подозревал, что не все так просто, поэтому я даже не разочарован… Зато впервые с тех пор, как я попал сюда, я точно знаю, что надо делать: ты дал мне четкие инструкции. Теперь все зависит от того, сумею ли я их выполнить.
– А куда ты денешься! – сурово сказал Варабайба. И поспешно добавил мне вслед: – И напомни своему приятелю, Хэхэльфу Кромкелету, что он проспорил мне агибубу: я действительно собственноручно выдолбил ступеньки на некоторых участках подъема… Подниматься не обязательно, пусть оставит ее у подножия, я потом заберу.
– Я уверен, что так он и сделает, – улыбнулся я. – Скажу тебе больше: когда ламна‑ку‑аку Кект узнает, КОМУ Хэхэльф проиграл спор, он оставит у подножия скалы все свои агибубы.
– Возможно, – согласился Варабайба. – Но скажи ему, что этого делать не нужно. Что мое – то мое, а излишества мне ни к чему.
Я уже совсем было собрался спускаться, но не смог удержаться от парочки вопросов напоследок:
– Скажи, а каково оно – быть богом? И как ты выглядишь на самом деле? – разумеется, я тут же смутился и забормотал какие‑то извинения: дескать, я понимаю, что не мое это собачье дело, но когда еще представится шанс узнать такие тайны из первых рук….
– Да ладно тебе оправдываться! На самом деле я выгляжу примерно так же, как и сейчас, – насмешливо ответствовал Варабайба. – Другое дело, что я могу выглядеть и иначе – если очень захочу… А вот каково быть богом – странный вопрос. Мне, знаешь ли, не с чем сравнивать! Могу сказать только, что мне нравится… Ладно, Ронхул, не теряй время на пустяки. Беги вниз, скажи своим приятелям, чтобы они собирались в обратный путь. И желаю тебе хорошо повеселиться в Альгане!
– Да уж, веселье будет то еще, могу себе представить! – мрачно протянул я.
Я спустился довольно быстро: вниз всегда идти легче, поэтому часа через два я уже был в лагере. К моему величайшему облегчению паники там не было. Меня никто не искал. Мои попутчики сидели на траве и завтракали, с толком и с расстановкой – до сих пор с такой торжественной неторопливостью проходили только ужины. Они так увлеклись каким‑то кулинарным шедевром, что не заметили мое появление.
– Дадите кусочек усталому паломнику? – весело спросил я Хэхэльфа. Все тут же прекратили жевать и уставились на меня – испытующе и с надеждой, словно я вернулся с последнего приемного экзамена в какой‑нибудь местный университет.
– Ну как? – нетерпеливо спросил меня Хэхэльф. – До чего вы договорились?
– Самая главная новость – ты все‑таки проиграл агибубу, – усмехнулся я, запихивая в рот первый попавшийся кусок: все эти прогулки по горам разбудили во мне голодного зверя. Потом до меня кое‑что дошло, и я изумленно уставился на Хэхэльфа: – Слушай, ты так спрашиваешь – можно подумать, что ты уже все знаешь: куда я ходил, и зачем…
– Знаю, – невозмутимо кивнул Хэхэльф. – Сначала мы тебя немного поискали, а потом проснулся пага Пикипых, и сказал, что мы спятили: несколько дней кряду находиться рядом с Варабайбой, и не догадаться…
– А он‑то сам сразу догадался? – с набитым ртом осведомился я.
– Ну да, как только увидел, кого ты привел с собой из леса. На то он и жрец.
– А почему молчал? – наивно удивился я.
– Ну ты даешь! – почти возмущенно воскликнул Хэхэльф. – Чтобы жрец выдал секрет своего бога… Как ты это себе представляешь? – и нетерпеливо добавил: – Ты лучше рассказывай, что у вас там вышло, везунчик!… Или не везунчик? – внезапно встревожился он.
– Сам не знаю, – вздохнул я. – Скорее да, чем нет. Мы неплохо поладили, и Варабайба дал мне кучу полезных советов. Но иногда я позволял себе надеяться на большее…
– Понимаю, – кивнул Хэхэльф. – Я и сам вижу, что вышло не совсем так, как ты рассчитывал. Если бы все было по‑твоему, ты бы уже не вернулся. Мы как раз начали было спорить, сколько времени нам следует тебя ждать, когда ты заявился…
Ламна‑ку‑аку Кект уже давно дергал Хэхэльфа за рукав: жаждал информации. Тот быстренько перевел ему наш разговор и снова повернулся ко мне.
– Кект спрашивает: а ты тоже сразу догадался, что Кугайна – не простой человек, а сам Варабайба? Он говорит, что теперь ясно, почему ты так его обхаживал…
– Скажи ему, что я не настолько мудрый, – вздохнул я. – Если бы я догадался, кто он такой, я бы вряд ли с ним так носился: зачем богу моя помощь? Я думал, что Кугайна – одинокий путник, такой же, каким недавно был я сам, пока ты не взял меня под свою опеку.
– С тобой все ясно, Ронхул, – усмехнулся Хэхэльф. – Хороший ты мужик, но для демона явно недостаточно проницателен. Знаешь, пожалуй я все‑таки скажу Кекту, что у тебя были некие смутные подозрения: пусть думает, что ты умнее, чем на самом деле.
– Пусть думает. Говори, что хочешь, мне не жалко, – миролюбиво согласился я, впиваясь зубами в очередной кусок дичи.
– Ладно, а теперь рассказывай, что нам с тобой предстоит, – сказал Хэхэльф.
– Так здорово, что ты говоришь не тебе, а нам с тобой! – благодарно улыбнулся я. – Мне предстоит брать штурмом замок Таонкрахта, а такие вещи лучше делать в хорошей компании – сам понимаешь!
– Это правда, – серьезно кивнул Хэхэльф. – А подробнее можно?
– Конечно, – и я пересказал ему содержание наших с Варабайбой переговоров.
– Вот оно как, – задумчиво протянул Хэхэльф. – Ладно. По мне, так даже лучше. Теперь у меня есть такой хороший предлог для визита в Альган – лучше не бывает! Никто и спрашивать не станет, какие у меня могут быть дела в Альгане, а если даже спросят, ответ готов: Я тут вам вашего демона привез – и все!
– А действительно, какие у тебя дела в Альгане? – полюбопытствовал я. – Или это такая страшная тайна, что…
– Вот именно, что тайна. И вполне страшная, – спокойно согласился он. И добавил заговорщическим шепотом, почти не размыкая губ: – Я тебе все расскажу, Ронхул. Как только вернемся на корабль, сразу и расскажу. Не хочу язык распускать, пока мы на Хое. Мои друзья бунаба хоть и твердят наперебой, что ни слова на кунхє не понимают, а кто их знает… Все они умеют притворяться не хуже, чем их бог Варабайба, на том и стоят!
Я понимающе кивнул и спросил:
– А мы сейчас поедем обратно? Или у меня есть пара часов, чтобы поспать? Я устал, как… ох, сам не знаю, как кто! Ты когда‑нибудь бегал по горам наперегонки с богом?
– Ну так иди в шатер и ложись, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Подозреваю, что у тебя есть не два часа, а гораздо больше. Если уж ребята добрались до великой скалы Агибубы, их так быстро отсюда домой не утащишь.
– Это самая лучшая новость за последние две тысячи лет! – восхитился я.
– Слушай, ты что, действительно живешь так долго? – растерянно спросил он.
– Нет, – невозмутимо ответил я. – Но я читал книги, в которых подробно рассказывается о событиях, которые произошли до моего рождения… – и я поспешно скрылся в шатре, поскольку у меня не было сил продолжать беседу.

Глава 11
Возвращение на Мурбангон

У меня не оказалось сил даже на то, чтобы заснуть: на это ушло не меньше часа. Мне мешало абсолютно все: тяжелое круглое одеяло, тоненький лучик солнечного света, проникающий сквозь крошечную щель, шелестящие голоса моих спутников снаружи, собственные руки, которые внезапно стали чертовски длинными и твердыми, так что мне никак не удавалось уложить их по‑человечески. В конце концов мне все‑таки удалось подманить к себе первую волну сладкой темноты, а дальше все пошло уже само собой, без моего вмешательства. К счастью, меня никто не пытался разбудить. Я проснулся совершенно самостоятельно, уже в сумерках. Некоторое время тряс головой, пытаясь привести себя в порядок и сообразить, что происходит. Потом вылез наружу и огляделся. В лагере было пусто, только рабы в мини‑юбках околачивались возле корзин с продовольствием. Среди них был и мой личный денщик, смешной длинноносый парень по имени Вєха. В кои‑то веки мне действительно потребовалась его помощь. Я подозвал его и попытался объяснить, что хочу умыться, по мере сил разбавляя свою сбивчивую речь бунабскими словами. С третьей попытки затея удалась: Вєха принес кувшин с водой и старательно лил ее мне на руки. Вид у него при этом был настолько смурной, что я почувствовал себя проклятым эксплуататором.
Потом я самостоятельно нашел кувшин с кисловатым соком каких‑то местных ягод, с удовольствием сделал несколько глотков, устроился у только что разведенного костра и – не то, чтобы пригорюнился, но мое тогда настроение нельзя назвать радужным. Моему путешествию конца не было видно – а ведь я так надеялся, что встреча с Варабайбой станет последней страницей этой долгой, как тяжелый сон, истории…
– Ты чего грустишь, Ронхул? – бодро спросил Хэхэльф – я так и не заметил, откуда он появился. – Все так славно устроилось!
– Я не грущу, я тренируюсь, – нашелся я. – Надо же мне когда‑то прекращать улыбаться!
– Уже ни к чему, – беззаботно отозвался он. – Через несколько дней будем на моем корабле – а там можешь ржать хоть с утра до ночи, я не против… Вряд ли тебе предстоит еще когда‑нибудь вернуться на Хой – насколько я понял, это не входит в твои планы.
– У меня больше нет планов, – печально усмехнулся я. – Бесполезно! Я уже убедился, что планы приносят только разочарования. Так что я решил просто жить как живется – и все.
– Какой ты стал мудрый! Сразу видно, что с Варабайбой время проводил, – хмыкнул Хэхэльф. И сочувственно спросил: – Ты надеялся, что сразу вернешься домой, да?
– Конечно, – признался я. – Именно так я себе все и представлял. Знаешь, когда приходишь к богу, с которым вроде бы успел подружиться, и просишь его о помощи… Может быть, я идиот, но я думал, что для бога нет ничего невозможного!
– Не горюй, Ронхул! – Хэхэльф положил мне руку на плечо. – Конечно, ты немного разочаровался, но ты еще убедишься, что все к лучшему. Ты сейчас даже представить себе не можешь, как мы повеселимся! Насколько я успел тебя изучить, уверен, что тебе понравится.
– Предпочитаю поверить тебе на слово, поскольку у меня просто нет другого выхода, – улыбнулся я.
– Наверное хорошее место этот твой мир, если ты так спешишь туда вернуться, – мечтательно заметил Хэхэльф.
– Да, хорошее, – согласился я. – Наверное дело в том, что я только‑только успел его как следует полюбить. Если бы это была моя родина, которая успела мне порядком осточертеть, я бы наверное вообще не рыпался: поселился бы в этом замечательном домике в Сбо, который ты для меня выменял… хотя нет: в любом случае мне пришлось бы хорошенько пошевелить задницей, чтобы отсюда выбраться, поскольку в конце года…
– Ну да, ну да, – покивал Хэхэльф. – Эти твои гнєзда химер… Жуть какая! Хорошо, что я не демон! Ничего, Ронхул, до конца года мы точно управимся, иначе и быть не может.
– Думаешь? – с надеждой спросил я.
– Уверен, – невозмутимо кивнул он. – Если бы я не был уверен, я бы сам присоветовал тебе снова идти к Варабайбе и соглашаться на все, что угодно, лишь бы убраться отсюда как можно скорее!
– Ладно, тогда я прекращаю ныть раз и навсегда, – пообещал я.
– Ну, если очень припечет, можешь как‑нибудь еще поныть, – великодушно разрешил Хэхэльф. – Для хорошего человека ничего не жалко!
– А где наши бунабские друзья? – спросил я. – Наслаждаются близостью священного места? Небось, решили все‑таки наверх прогуляться?
– А как же! – усмехнулся Хэхэльф. – Если уж они сюда добрались, глупо было бы уходить назад, не попытавшись повидаться с Варабайбой. Твое дело, конечно, уладилось само собой, но был бы Варабайба, а о чем с ним поговорить – всегда найдется! Когда нет никакого личного дела, всегда можно побеседовать о будущем ежегодном празднике.
– А что это за ежегодный праздник такой? – заинтересовался я.
– О, это надо видеть! – мечтательно вздохнул Хэхэльф. – Я сам был на таком празднике всего один раз: все‑таки я не бунаба, а простой заложник… Но однажды дядя Анабан взял меня с собой. У него уже тогда были большие планы на мой счет, и он делал все для того, чтобы я вырос настоящим патриотом Хоя и полюбил здешние обычаи. Надо отдать ему должное: ему это удалось – я до сих пор смотрю на своих земляков свысока. поскольку твердо уверен, что вырос среди людей, которые выше их на несколько голов!
– По крайней мере, на высоту одной агибубы! – ехидно вставил я.
Хэхэльф укоризненно покачал головой, потом и сам улыбнулся краешком рта и продолжил:
– На бунабском языке этот праздник называется Исма‑Иба. Раз в год, когда начинает дуть веселый ветер Агимэу, придающий людям такую бодрость, что никому даже спать не хочется в течение тех десяти дней, пока он дует, сюда, на скалу Агибубу съезжаются чуть ли не все жители Хоя. Дома остаются только старики, которым уже не хочется путешествовать, маленькие дети, которые еще не настолько сообразительны, чтобы принимать участие в празднике, и некоторые рабы, чтобы ухаживать за теми и за другими и поддерживать порядок в доме. В свое время Варабайба придумал этот праздник после того, как окончательно убедился, что люди его народа чрезвычайно воинственны. По крайней мере, теперь у него есть гарантия, что любая война, которая может завязаться на острове, не продлится больше года: в назначенное время враги спрячут оружие в кладовые и начнут собираться на Исма‑Иба. Если бы не этот праздник, ветер взбодрил бы враждующих, и война могла бы вспыхнуть с новой силой. Само собой разумеется, что во время Исма‑Иба воевать никто не будет, а в ходе праздника враги обычно успевают помириться – если они не сделают это добровольно, Варабайба им непременно поможет…
– Просто Олимпийские игры какие‑то! – усмехнулся я. – Извини, Хэхэльф. Продолжай, пожалуйста.
– Ничего страшного, в отличие от моих приятелей бунаба, я не стану развязывать войну из‑за такого пустяка, – невозмутимо откликнулся он.
– А чем они здесь занимаются? – с любопытством спросил я. – Просто пируют и слушают музыку?
– И это тоже, конечно, – кивнул Хэхэльф. – Какой же праздник без пира и музыкантов?! Но это далеко не все. Самый большой ежегодный торг тоже происходит здесь. И собрание Бубафэров – выборных старейшин всего Хоя. Их всегда выбирают исключительно из зажиточных хозяев Куса‑баса, поскольку считается, что в отличие от ндана‑акус и прочей знати, Куса‑баса – люди солидные и с правильным мнением – то есть прагматичные и миролюбивые и никогда не станут поднимать шум из‑за ерунды… И еще здесь происходит множество состязаний: Варабайба решил, что если уж его людям так хочется все время выяснять, кто лучше, следует делать это во время игры, а не на поле боя…
Точно Олимпийские игры! – подумал я. – Наверняка этот Варабайба был дружен с Пьером де Кубертеном… или, чего доброго, с его античными предшественниками!
– А что это за соревнования? – спросил я, уже ожидая услышать: кулачный бой, бег, фехтование… Но действительность превзошла мои ожидания!
– Всего не упомнишь, конечно, – Хэхэльф наморщил лоб, вспоминая. – Ну вот, например игра Кедыбау – это бег наперегонки вниз с горы, причем очень важно, чтобы с бегуна не свалилась его агибуба… Потом, Фейзы – состязание певцов. Это, скажу я тебе, воистину замечательное событие, тот концерт на пиру у ндана‑акусы ни в какое сравнение не идет! Хотя он тоже был на редкость хорош… Ну, еще есть прыжки через абубылов – зря смеешься, Ронхул, не так уж это просто: сам видишь, какие они большие и толстые! – еще припоминаю, была особого рода игра с агибубами, с очень сложными правилами, я и сам не понял, что там к чему… И еще есть соревнование – кто первым съест большую умалу. Замечу, что умала, если ее не срывать, может вымахать размером с самого толстого кырба‑ате, а для праздника только такую и выращивают!
– Какой замечательный вид спорта! – вырвалось у меня. – А еще?
– Ну, всякие воинские состязания – со специальным праздничным оружием, которое не может нанести противнику серьезного ущерба – разве что синяки да шишки, которые быстро заживают… Мужские состязания называются Акумагэу, а женские – Ажмуна.
– А женщины здесь тоже воюют? – удивился я.
– Еще как! – Хэхэльф удивленно покачал головой. – А с чего ты решил, что женщины не воюют?
– Но ведь среди воинов, которые сопровождают наш отряд, нет женщин, – растерянно объяснил я. – Поэтому я подумал…
– Конечно нет. Сейчас же мирное время. А женщине в мирное время лучше оружие в руки не давать – а то она быстро позаботится, чтобы война поскорее началась. Думаешь, почему мужчины и женщины состязаются отдельно? Никто не захочет иметь дело с бунабской женщиной, впавшей в боевую ярость! Они, конечно, не такие сильные, как мужчины, но очень ловкие и, что самое главное, совершенно беспощадные, даже на праздничных состязаниях! Перед каждым праздником Варабайба сам говорит с женщинами, чтобы напомнить им, что все собрались здесь повеселиться, а не убивать друг друга голыми руками… Все равно смотреть страшно!
– Хорошо, что они считают меня уродливым, – усмехнулся я. – Так спокойнее!
– А то! – с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. – Думаешь, почему я так и не женился?!
Наши спутники вернулись поздней ночью, вдохновленные общением с Варабайбой. Ламна‑ку‑аку и его слуги сразу отправились спать, толстый жрец подошел к нам и некоторое время с любопытством меня рассматривал. Потом сказал несколько слов Хэхэльфу и торжественно удалился.
– Говорит, дескать, не так ты прост, как ему казалось, – усмехнулся Хэхэльф. – Теперь ты надолго станешь героем многочисленных историй, которые так любят рассказывать друг другу бунаба долгими дождливыми вечерами… И я буду героем этих историй – дескать, вот какого парня привез на Хой Хэхэльф из Инильбы… И ндана‑акуса Анабан – вот, мол, как хорошо воспитал ндана‑акуса Анабан своего приемыша Хэхэльфа, что однажды Хэхэльф привез на Хой человека, который сумел подружиться с Варабайбой… Ну и наши спутники, разумеется, теперь прославятся на весь Хой, поскольку Варабайба несколько дней ехал рядом с ними и ел их пищу – хоть и оставался неузнанным. Все мы вошли в историю, дружище. Забавно, да?
– Забавно, – рассеянно согласился я. Посмотрел на его сонную физиономию и добавил: – Иди спать, Хэхэльф. Тебе же хочется.
– Хочется, – согласился он. – Просто я боюсь, что ты останешься один и снова загрустишь.
– Спасибо, – улыбнулся я. – Но я больше не буду грустить. В любом случае, делу это не поможет. Что мне сейчас действительно требуется, так это вбить в свою башку, что нам предстоит замечательное путешествие и множество веселых приключений… Этим я и займусь.
– Договорились, – серьезно кивнул Хэхэльф, поднимаясь. чтобы идти в шатер. – И попробуй немного подремать, хоть на рассвете: завтра целый день ехать…
– Попробую, – пообещал я.
Он пошел спать, а я остался сидеть у костра. Смотрел на огонь, время от времени подкармливал его сухими ветками… Незадолго до рассвета мы с судьбой пришли к джентльменскому соглашению: я с ней, так и быть, смиряюсь – поскольку что еще мне остается! – а она постарается вести себя более‑менее прилично – поскольку нельзя же быть такой редкостной стервой и даже не краснеть!
Я действительно умудрился задремать на рассвете, рядом с угасающим костром. Все‑таки мне здорово повезло со спутниками: чего бунаба терпеть не могут – так это вскакивать ни свет ни заря! Поэтому я проспал несколько часов кряду – более чем достаточно, если учесть, что вчера я дрых большую часть дня. Мы отправились в путь, и я искренне наслаждался лесными просторами Хоя и пестрым светом маленьких солнышек, проникающим сквозь темную густую листву высоких деревьев, и отрывистой ритмичной речью своих спутников, в которой теперь то и дело узнавал знакомые слова…
Вечером мне пришлось попотеть: пока мои друзья предавались блаженному безделью, я был вынужден учиться обращению с гуки‑драбаки. Отказаться от такой чести было совершенно невозможно: Варабайба велел им сделать из меня мастера в этом виде спорта, так что мое желание посидеть у костра не имело никакого значения. Тот факт, что я оказался абсолютной бездарью, тоже не смущал моих преподавателей, строгих пожилых воинов из свиты ламна‑ку‑аку Кекта. Они заранее были уверены, что у меня все получится: если уж Варабайба изволил подарить мне палицу – быть того не может, чтобы я с ней не справился! Этой ночью я отправился в шатер раньше всех, поскольку после разминки с гуки‑драбаки у меня не было сил даже поужинать. На следующий вечер все началось сначала. Я проклинал все на свете. Впрочем, на третий день я понемногу начал получать удовольствие от этих издевательств, а к тому моменту, как мы торжественно распрощались с нашими спутниками у трапа корабля Хэхэльфа, палица гуки‑драбаки в моих руках уже представляла собой некоторую угрозу общественному спокойствию.
– Попрощайся с островом Хой, Ронхул, – неожиданно серьезно сказал мне Хэхэльф, когда наши спутники скрылись в густой зелени высоких кустов, посаженных вдоль тропинки, ведущей к дому ндана‑акусы. – Вряд ли ты сюда когда‑нибудь вернешься – во всяком случае, мы с тобой собираемся сделать для этого все возможное, верно?
– Верно, – кивнул я.
– Ну вот. Поступай как хочешь, но если тебе вдруг взбредет в голову прогуляться по берегу, имей в виду, что тебе крупно повезло: у тебя есть еще часа два, пока мы с ребятами будем готовить Чинке к отплытию, запасаться свежими овощами, и все такое…
– Здорово, – обрадовался я. – За все это время мне всего один раз удалось просто погулять по острову…
– Ну да, и с этой прогулки ты притащил с собой бога и усадил его на наши шеи, – восхищенно откликнулся Хэхэльф. – Хотел бы я знать, что ты приволочешь на этот раз?!
Я его разочаровал: никаких чудес со мной на сей раз не произошло, поэтому я вернулся с прогулки по побережью в полном одиночестве – если не считать доброй дюжины местных собачек чару и их щенков, совсем маленьких и еще более общительных. Эти дружелюбные крокодильчики почему‑то влюблялись в меня с первого взгляда. Они сочли своим долгом сопровождать меня во время прогулки – чтобы не ровен час, никто не обидел!
– Если бы мы не были на земле моего приемного отца, я бы сказал тебе: возьми их с собой на корабль, парень! – с явным сожалением признался Хэхэльф, когда увидел мой восторженно повизгивающий эскорт. – Знаешь, сколько стоит чару в Земле Нао?.. Этот бизнес ненамного хуже, чем торговля кумафэгой! Но поскольку это чару дяди Анабана, который, между прочим, ни разу не согласился подарить мне щенка… Ладно, лучше оставим все как есть!
– Если очень хочешь, я могу прихватить с собой парочку, – предложил я. – Неужели их считают?
– Конечно считают! – серьезно подтвердил Хэхэльф. – А когда недосчитываются, ндана‑акуса нанимает специальных сообразительных людей, чтобы они разыскали вора. Правда, последними сыщиками на этом побережье были знаменитые на весь остров Луыр и Упизба, которые в конце концов спились от безделья: они так хорошо ловили воров, что окрестные бунаба навсегда закаялись покушаться на имущество ндана‑акус Вару‑Чару… Да ты не бери в голову, Ронхул: мои слова насчет щенков чару продиктованы не нуждой, а азартом. Бунаба сами научили меня не проходить мимо того, что плохо лежит и, уж тем более, само падает в руки… Лучше прощайся со своим зверинцем и поднимайся на палубу. Чинки готов отчалить в любую минуту, только тебя и ждем.
Мне пришлось хорошенько поработать, почесывая жесткую шерсть на загривках своих четвероногих приятелей. Мне показалось, что они с удовольствием отправились бы со мной хоть на край света, и только мысль о том, что им вряд ли понравится жизнь в Земле Нао, удержала меня от хищения имущества моего благодетеля, ндана‑акусы Анабана, в особо крупных размерах: всю стаю я решил не уводить…
Хэхэльф выглядел мрачным как туча, пока мы не отошли от берега на добрую сотню метров, а потом, когда силуэты дорогостоящих чару превратились в маленькие темные точки, вздохнул с неподдельным облегчением.
– Это же надо – впервые в жизни попал на Хой с парнем, у которого чару из рук есть готовы, и остался честным человеком! – восхищенно резюмировал он. И с надеждой уставился на меня: – Вообще‑то, я до последней минуты надеялся, что ты сманишь с собой хоть одного щенка! Не торговать, а себе оставить – один такой сторож на корабле позволит моей команде спокойно отдыхать на берегу в полном составе – в какой бы порт мы не зашли!
– Одного? – переспросил я. – Честно говоря, мне и в голову не пришло… – я сделал роскошную паузу, во время которой мой друг окончательно утратил надежду, и наконец завершил фразу: – Мне и в голову не пришло, что тебе будет достаточно одного.
Хэхэльф недоверчиво уставился на меня.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего особенного, – я пожал плечами, – просто я подумал: что толку брать одного щенка? Ему будет тоскливо без своих родичей, а когда он вырастет, у него будут проблемы с личной жизнью… – я решил, что уже достаточно помучил Хэхэльфа, и торжественно извлек из‑под куртки двух крошечных щенков.
– Ну ты даешь! – восхищенно прошептал он. Его команда тут же обступила нас плотным кольцом. Ребята во все глаза смотрели на зверьков, но взять их в руки никто кроме Хэхэльфа не решился: наверное, я все‑таки здорово недооценивал зловещую репутацию чару!
– Я же, в сущности, старый клептоман! – весело заявил я. – И совершенно согласен с твоими бунабскими воспитателями: грех это – не взять то, что само идет в руки… Насколько я разбираюсь, это мальчик и девочка. Так что будет у тебя верный кусок хлеба на старости лет: можешь торговать своими ручными домашними чару на всех островах Хомайского моря… А если твой дядюшка Анабан заметит пропажу – вали все на меня. Скажи, что просто не повезло: демон тебе попался вороватый и неблагодарный, вот и из твоего дома на Хое куда‑то все ложки пропали… Надеюсь, к тому времени, когда он призовет тебя к ответу, меня уже здесь не будет!
– Спасибо, Ронхул! – прочувствованно сказал Хэхэльф. – Ты помог мне осуществить единственную несбывшуюся мечту моей юности!
На закате мы удобно устроились на корме. Хэхэльф извлек из погреба небольшую бутылочку с совершенно черным густым вином. Поначалу я опасливо присматривался к угощению, но Хэхэльф заверил меня, что это Сибельтуунгское Черное, лучшее из всех вин, которые когда‑либо были приготовлены под небом Хоманы.
– Сибельтуунги – тоже дети Варабайбы, – говорил он, наливая вино в маленькие узкие глиняные стаканчики. – Но они совсем не похожи на бунаба. То есть, внешне немного похожи, но обычаи у них совершенно другие. Не знаю подробностей: я никогда с ними не встречался, с ними вообще мало кто встречался: ребята живут очень замкнуто. Сибельтуунги вежливо, но решительно препятствуют появлению гостей. Они не слишком воинственный народ – до тех пор, пока кто‑нибудь не пожелает нарушить их уединенную жизнь…Только иногда сибельтуунги появляются среди нас: примерно раз в три года они привозят свои знаменитые вина на ярмарку в Сбо, меняют их на дорогие ткани, кожу мурбангонских зверей и оружие – кстати, именно благодаря торговле сибельтуунгскими винами Сбо самый богатый и процветающий городок на Халндойне! – и уезжают восвояси.
– А где они живут? Тоже на Хое?
– Нет, что ты! На Хое живут только бунаба. А сибельтуунги обитают на своих островах – им принадлежат три острова в Хомайском море: Мообанафа, Довда и Твонг. Говорят, они все живут вместе, на одном острове, а иногда, раз в несколько лет, на них находит своего рода вдохновение, и тогда они сжигают свои дома и то имущество, которое невозможно увезти с собой, и переезжают на соседний остров. Там отстраиваются заново и живут, как ни в чем не бывало – до следующего переезда. Так и колесят с острова на остров уже не первую сотню лет… А на покинутом пепелище вырастают какие‑то редкие плоды, из которых потом и делают сибельтуунгские вина.
– А кто же собирает урожай, если там никого нет? – удивился я.
– А кто их знает… – неопределенно ответил Хэхэльф. – Говорят, что на каждом острове остается смотритель – страшный колдун! Во всяком случае, и страмослябские пираты, и наши халндойнские купцы не раз пытались сунуться на необитаемый остров сибельтуунгов – от их кораблей остались только щепки, а уцелевшие матросы утверждают, что не видели там никого – впрочем, иногда некоторые клянутся, что в последний момент заметили одного тщедушного старика в странной одежде, или выжившую из ума старуху, или подростка с пучком маленьких дротиков в руках – не боевых, а предназначенных для игры в шаи‑бак‑хлак… О сибельтуунгах никто не знает правды. Иногда мне кажется, так даже лучше: остается простор для воображения! Можно выдумать сколько угодно чудесных историй вместо одной‑единственной правды, которая непременно вскоре наскучит, какой бы захватывающей не казалась поначалу…
– Тоже верно, – согласился я, осторожно пробуя темную ароматную жидкость. Она оказалась обжигающе свежей и завораживающе тягучей – не вино, а какой‑то коктейль из ночного ветра и чужих сновидений…
– Если бы у меня было немного больше времени, я бы непременно сказал тебе: Таонкрахт подождет, давай сначала навестим сибельтуунгов! – мечтательно признался я. – Может быть, нам повезло бы больше, чем нашим предшественникам: подружился же я с чару…
– Ага, – так же мечтательно подхватил Хэхэльф. – Ты бы непременно с ними подружился, уж ты‑то умеешь вползать в чужое сердце, как водяная змея под рубаху ныряльщика… И тогда я стал бы единственным поставщиком сибельтуунгских вин на Хомайге, так что через несколько лет моих сбережений хватило бы, чтобы купить весь Мурбангон, до последней пяди земли, вместе с тамошними сбрендившими Мараха – вместо мебели – вот только непонятно, на кой он мне сдался!?
– Просто, для смеху, – я пожал плечами. – Жаль, дружище! Ничего не выйдет. Мне нужно успеть уладить свои дела до конца года…
– Боишься попасть в Гнезда химер? – сочувственно спросил Хэхэльф. – Знаешь, Ронхул, а я в них не верю! И дядя Анабан не верит, и его жрецы – я нарочно их спрашивал!
– Скажу тебе больше: Варабайба в них тоже не верит, – усмехнулся я. – Да и я сам не очень‑то верю…
– И все равно боишься?
– И все равно боюсь, – мрачно признался я. – Да уж, демон мог бы быть и похрабрее, а то срам какой‑то!
– Я тебя понимаю, Ронхул, – мягко сказал Хэхэльф. – Уж я‑то знаю, каково жить приговоренному к смерти! Когда мой отец нарушил договор и сжег только что отстроенный бунабский поселок на берегу озера Инильба, ндана‑акуса Анабан имел полное право меня убить. Скажу больше: он должен был это сделать. Так уж повелось: когда договор нарушен, заложника убивают, чтобы другим неповадно было… Я не верил, что дядя Анабан действительно станет меня убивать, поскольку в те времена он относился ко мне лучше, чем к своим собственным детям. Не верил – и все равно боялся. Даже после того, как ндана‑акуса торжественно объявил, что не намерен предавать меня смерти, страх все равно остался со мной. Я привык жить с этим страхом: со временем ко мне вернулись и прежний аппетит, и былое любопытство, я снова стал получать удовольствие от игр с друзьями и чувствовал себя счастливым, когда нам удавалась очередная проделка… Но страх никуда не делся: он поселился в дальнем углу моего сердца, и иногда вылезал на поверхность, чтобы напомнить мне: моя жизнь ничего не стоит, и поэтому может закончиться в любое мгновение… Одним словом, я знаю, каково тебе Ронхул. Приговор зачитан, и какая разница – веришь ты в него, или нет. Ты с ним живешь – этого достаточно.
– Так все и есть, – кивнул я. – А тебе несладко пришлось, как я погляжу!
– Ерунда! – беззаботно отмахнулся Хэхэльф. – Это только когда рассказываешь, все так мрачно, а когда живешь… Ну вот скажи: тебе сейчас плохо?
– Нет, – удивленно сказал я. – Сейчас просто здорово!
– А на Хое тебе было плохо? Или у меня дома, в Сбо?
– Ни в коем случае! – я даже головой помотал для убедительности. – Только иногда в голову лезли мрачные мысли про эти проклятые гнєзда…
– Ну вот, – кивнул Хэхэльф. – Только иногда – не слишком часто, верно? У тебя было много замечательных дней, а если ты вернешься домой и расскажешь кому‑нибудь свою историю, этот человек тоже вполне может сказать: тебе несладко пришлось, – и будет не так уж прав. Он упустит из виду, что большую часть времени ты просто жил и наслаждался жизнью, а не обдумывал свою печальную участь…
– Ты такой мудрый – ужас! – усмехнулся я.
– Бывает иногда, – он пожал плечами, – но быстро проходит, так что не бери в голову!
Ночью я спал как убитый, а следующее утро показалось мне лучшим утром в моей жизни, потому что перед самым пробуждением меня навестил знакомый чудесный сон: нежный шепот напомнил мне о существовании ветра по имени Хугайда. Все утро я слонялся по палубе с сомнамбулической улыбкой: шепот из сна продолжал звучать в моих ушах, и у меня голова кругом шла от его невнятных, но соблазнительных обещаний…
Хэхэльф переложил нелегкое бремя управления парусником на плечи своей команды и возился со щенками чару.
– Они меня не очень‑то слушаются, Ронхул! – пожаловался он мне. – То и дело норовят за палец тяпнуть! Как ты с ними управляешься?
– Никак. Просто говорю, что они хорошие собачки, – растерянно пояснил я.
– Пробовал, – мрачно отозвался Хэхэльф. – Не помогает.
– Наверное тебе не хватает искренности, – предположил я. – Ты же с детства знаешь, что они кусаются… А чего ты, собственно, мучаешься? Просто намажь им носы кумафэгой.
– Придется, – вздохнул он, пытаясь удержать на руках расшалившуюся парочку. – Я думал, может у тебя есть какой‑то секрет – чего добро зря переводить…
Я взял у него щенков и укоризненно сказал им:
– Такой хороший дядя этот Хэхэльф из Инильбы, а вы его кусаете! И не стыдно?
Щенки притихли и внимательно смотрели на меня блестящими черными глазками.
– Больше не кусайтесь. Он ваш новый хозяин, – строго прибавил я и отдал щенков Хэхэльфу.
– Подействовало! – восхитился он. – Смотри‑ка, Ронхул, они и правда присмирели!
– Будем надеяться, что это надолго, – зевнул я. – Возись с ними побольше, гладь, корми – глядишь, привыкнут.
– Ладно… Вообще‑то бунаба воспитывают своих чару в строгости, – заметил он, осторожно поглаживая загривки своих питомцев.
– Правильно делают, наверное, – согласился я. – Только я так не умею. Строгость – не мой стиль. к сожалению. Если уж любишь – какие могут быть строгости! А если не любишь – и возиться не стоит…
– А ты любишь этих щенков? – удивился он. – Чего же тогда мне подарил?
– Любить – не значит навсегда оставлять при себе, – улыбнулся я. – И потом, я их люблю только пока вижу. А когда не вижу – забываю. Речь не только об этих маленьких чару, конечно…
– Здорово! – почему‑то восхитился Хэхэльф. – Так и надо.
– Мои близкие всегда хором твердили, что это – мой самый большой недостаток, – усмехнулся я. – Они называли меня бездушным, поскольку я мог наговорить им кучу замечательных вещей, аргументированно объяснить, что жить без них не могу, а потом уйти и пропасть на несколько месяцев, лет, или вообще навсегда – просто потому, что меня закружила какая‑нибудь другая жизнь… Наверное они не так уж ошибались. Недавно я был готов целыми днями выть от смертной тоски по тем, кто остался дома, а теперь сижу здесь рядом с тобой и сожалею только об одном: что времени, отпущенного мне, не хватит на то, чтобы исколесить весь этот удивительный мир под парусом твоего Чинки… Но я заранее знаю, что стоит мне оказаться дома, среди своих друзей, которых я уже почти забыл, я вскоре выкину из головы все нераскрытые тайны Хоманы, и свежесть здешних ветров, и нежность зеленых волн, и белые стены моего дома на окраине Сбо, в котором мне так и не довелось пожить, и даже тебя и твой замечательный парусник, дружище!
– Тем лучше, – пожал плечами Хэхэльф. – Мне твой подход нравится: я и сам такой! Что бы не случилось с тобой, но как только ты исчезнешь отсюда, ты займешь свое место в копилке моих историй, которые так приятно рассказывать приятелям за кружкой хорошего пива. Можно тосковать по ушедшим друзьям, но кто станет печалиться по герою истории? А мои ушедшие друзья становятся героями историй, как только за ними закрывается дверь…
– Мне так и показалось, с самого начала, – улыбнулся я. – Ты же путешественник, Хэхэльф из Инильбы! А настоящие путешественники получаются только из бездушных типов, вроде нас с тобой… Кстати о путешествиях: ты обещал рассказать мне о своих делах в Земле Нао. Не передумал?
– Можно и рассказать, – зевнул он, усаживаясь поудобнее и вытягивая ноги. Один из щенков чару задремал, пригревшись на груди у нового хозяина, а второй вцепился в его сапог и теперь с азартом терзал несчастную обувь.
– Это девчонка, – заметил я. – Такая сердитая! А мальчик с тобой уже подружился.
– Я же говорил тебе, что бунабские женщины страшны в гневе! – усмехнулся Хэхэльф.
Мы немного помолчали: Хэхэльф думал, с чего начать свою историю, а я великодушно давал ему собраться с мыслями.
– Ты наверное уже заметил, что мои друзья бунаба на дух не переваривают все население Земли Нао поголовно, – наконец начал он.
– Их можно понять, – ядовито поддакнул я.
– Ну вот… Основная причина их неприязни состоит в том, что бунаба отлично знают: сама по себе эта земля – очень хорошее место. А вот обитатели там самые что ни на есть паскудные. Не могу сказать, что все бунаба жаждут переселиться на Мурбангон, хотя есть и такие: по бунабским законам на новой земле каждый простой человек может стать акуса‑па‑хумхой, а это значит, что его правнук будет именоваться ндана‑акусой, даже если у него в хозяйстве имеется всего один наспех построенный дом из речных камней и старая агибуба… Впрочем, я не очень‑то верю, что среди бунаба найдется много желающих покинуть обжитые места и поселиться на Мурбангоне, даже если им представится такая возможность! Но извести тамошних жителей, особенно альганцев – это старинная мечта всех хойских бунаба. Собственно говоря, это старинная мечта Варабайбы, что, в сущности, одно и то же… Сам‑то он бог и заниматься такими вещами не имеет права: законы этого мира допускают только войну людей с людьми…
Понятно, – растерянно кивнул я, хотя ни черта мне не было понятно! – А от тебя‑то что требуется? В одиночку перемочить все население Земли Нао? Ты, конечно, парень хоть куда, но ведь руки устанут гуки‑драбаки махать!
– А палицей махать мне как раз и не прийдется, – задумчиво ответил Хэхэльф. – То есть, может быть, прийдется, но не чаще, чем обычно… Еще много лет назад ндана‑акуса Анабан придумал очень хороший план. Подозреваю, что уже тогда он смотрел на меня как на потенциального исполнителя его замысла: в Земле Нао не доверяют бунабам, а вот к халндойнцам относятся почти как к своим: у многих из нас предки родом из тех мест. Полагаю, именно поэтому мне и не пришлось заплатить жизнью за подвиги моего батюшки а вовсе не из‑за теплых чувств старого ндана‑акусы, как мне нравится думать…
– Так что за план‑то? – с любопытством спросил я.
– Для того, чтобы убить человека, не обязательно отрубать ему голову, или пронзать сердце мечом, – глубокомысленно заявил Хэхэльф. – Достаточно лишить его чего‑нибудь жизненно необходимого – например, воды, или пищи – и немного подождать. Он окочурится совершенно самостоятельно, так что махать мечом тебе не придется… Понятное дело, что отнять еду, или, тем более, воду у всех обитателей Земли Нао невозможно. Но есть и другие варианты… Ты вот побывал в Земле Нао, – Хэхэльф лукаво уставился на меня. – Ну вот и скажи мне: как тебе показалось: без чего они там не могут обходиться?
– Без выпивки! – фыркнул я. – Так что просто перекройте им поставки сибельтуунгских вин: местные настолько ужасны, что через несколько лет они действительно вымрут.
– Обойдешься! – хмыкнул Хэхэльф. – У них желудки луженые. Подумай еще, Ронхул!
– Не знаю, – вздохнул я. – Разве что, без дерьмоедов: эти идиоты…
– В точку! – взревел Хэхэльф. – В самую точку попал, Ронхул! Смотри‑ка, какой ты догадливый!
– Вообще‑то я пошутил, – растерянно признался я. – Что, ты действительно собираешься извести их дерьмоедов? Но их же много! И, насколько я понимаю, в Земле Нао имеются такие специальные полезные ребята, Мэсэны, которые все время ловят новых…
– Все верно, – кивнул Хэхэльф. Но для того, чтобы извести дерьмоедов, не обязательно убивать каждого из них своими руками.
– А как же тогда? – удивился я.
– Дерьмоеды едят что? Дерьмо! – торжественно провозгласил Хэхэльф.
– Правда? – ехидно переспросил я. – Кто бы мог подумать!
– Не перебивай, умник, – досадливо поморщился он. – Откуда берется дерьмо ты, надеюсь, тоже знаешь…
– Знаю, – драматическим шепотом сообщил я. – Мне Варабайба сказал по секрету!
– Очень хорошо, – ухмыльнулся он. – То есть, если я скажу, что пища, которую едят люди, влияет на качество дерьма, ты не будешь терять сознание от изумления?
– Буду, – я уже хохотал, как сумасшедший. – но ненадолго. На две минуты, не больше, честное слово!
– Отлично, – его неулыбчивый рот постепенно расползался, превращаясь в широкую улыбку. – Так вот, Ронхул: у меня есть шикарный сюрприз для жителей Земли Нао: дивная заморская пряность, которой можно приправлять и мясо, и овощи. Скажу тебе больше: если щепотку этой дряни добавить в воду, получится замечательное средство от похмелья – именно то, что требуется по утрам знатным господам из Шантамонта и Эльройн‑Макта – об Альгане я уже не говорю! Одним словом, я совершено уверен, что господа из Земли Нао будут скупать ее по любой цене, как только разберутся, что к чему. Но я не стану жадничать. Я буду продавать ее дешево – так дешево, что найдется масса желающих скупать у меня товар и торговать им по всей Земле Нао. Что, собственно, и требуется.
– Отрава? – понимающе спросил я.
– В каком‑то смысле, – кивнул он. – Но для людей, которые будут жрать эту пряность, она не представляет никакой опасности. Это было бы слишком просто. Люди и без того недоверчиво относятся ко всяким новинкам. Как только первый смельчак схватится за пузо, считай – торговля закончена. Ладно еще, если продавца в живых оставят! Поэтому плохо никому не станет. Наоборот: им станет хорошо. Так хорошо, что наутро их повара снова побегут на рынок за моим товаром. И когда через несколько дней у кого‑нибудь из них сдохнет дерьмоед, на это не обратят никакого внимания. И когда мор нападет на дерьмоедов его соседа, тоже никто не удивится – чего только не бывает! А вот когда в каждом замке двор будет завален дохлыми дерьмоедами, начнется такая паника – я тебе описать не могу!
– У меня такое впечатление, что ты работаешь не на ндана‑акусу Анабана, а на гильдию Мэсэнов! – фыркнул я. – Вот кто на этом деле заработает!
– Не очень‑то они заработают, – усмехнулся Хэхэльф. – Мэсэны – ребята богатые и падкие на все новое, да и по ярмаркам шляются чаще, чем кто бы то ни было. К тому времени каждый из них попробует мою пряность – хоть раз. А этого вполне достаточно. Так что любой дерьмоед, прошедший через его руки, долго не проживет.
– Понял, – фыркнул я. – И что будет?
– Ой, что будет! – он покачал головой. – Честно говоря, у меня не хватает воображения, чтобы описать тебе, что начнется… Для начала гражданская война – это как минимум! Ребята будут отбивать друг у друга последних дерьмоедов, чудом оставшихся в живых. Некоторые знатные господа будут пытаться заставить своих слуг жрать дерьмо, те начнут убегать в леса, а там – ловить одиноких путников, чтобы сделать из них своих дерьмоедов – одним словом начнется бардак. Рано или поздно дело закончится тем, что население Земли Нао станет гадить где попало. И вот тогда начнется самое интересное. Каста Сох никогда не допустит, чтобы приказ Ургов содержать землю в чистоте был нарушен. Повсюду будут слоняться свирепые Хинфа и убивать всех, кто под руку подвернется… Одним словом, через пару лет от нынешней Земли Нао мало что останется, сам понимаешь!
– Ничего себе, – изумленно сказал я. – Поверить невозможно! Чтобы из‑за такой ерунды, как дерьмоеды всему пришел конец… Вот это, я понимаю, Армагеддон!
– Обитатели Земли Нао существуют лишь потому, что они не слишком докучают Ургам, – пожал плечами Хэхэльф. – А не гадить на землю – основное требование Ургов. На все остальное они готовы закрывать глаза. Им нет никакого дела до того, что творится на поверхности земли – лишь бы дерьмо там не валялось.
– А почему, собственно? – с запоздалым любопытством спросил я.
– А кто их знает… Все Мараха со своими причудами. Может быть, у них от чужого дерьма голова болит. А может быть, просто так, из вредности. Можно позволить себе покапризничать, если уж ты – самый могущественный…
– Да уж, – растерянно согласился я. – Ну и дела! Бедная Альвианта!
– Это кто такая? – нахмурился Хэхэльф.
– Альвианта Дюэльвайнмакт, – вздохнул я. – Моя хорошая подружка. Мне кажется, что она заслуживает лучшей доли, чем геройская гибель в битве за последнего дерьмоеда…
– Если действительно не заслуживает, значит с ней этого не случится, – равнодушно откликнулся Хэхэльф.
– Не переживай, дружище, я не буду тебе мешать, – улыбнулся я. – Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела мира, из которого собираюсь сделать ноги – чем скорее, тем лучше! Если эти идиоты действительно не могут обойтись без тех, кто жрет их дерьмо – тем хуже для них… Слушай, чего я так и не понял – а зачем ты ехал в Землю Нао инкогнито, на чужом корабле? Какая уж тут торговля…
– Несколько мешочков с пряностями всегда можно спрятать за пазуху, для начала этого вполне достаточно: кому надо, тот попробует, а там начнутся заказы, – он пожал плечами. – Понимаешь, Ронхул, все‑таки я – человек довольно известный, к сожалению. В юности никогда не задумываешься о том, что надо поменьше бузить – просто для того, чтобы твоя рожа не слишком четко отпечатывалась в памяти случайных знакомцев… И о том, что я вырос среди бунаба, тоже всем известно. Поэтому я подумал: будет лучше, если бунабская пряность впервые попадет в Землю Нао на корабле моего кузена Бэгли. Люди ведь просто устроены, они любят мыслить логически: если всем будет известно, что я приехал вместе с Бэгли, они тут же решат, что и товар его, а я просто помогаю ему в торговле. У меня уже была готова сказка для старых знакомцев в порту: дескать, я разорился и пошел в помощники к своему кузену… Но все повернулось иначе!
– И как ты теперь будешь выкручиваться? – заинтересованно спросил я.
– А теперь и выкручиваться не надо, – он легкомысленно махнул рукой. – Пусть идет как идет! В случае чего, если какой‑нибудь альганский колдун все‑таки докопается, что я продаю им отраву, все можно будет свалить на тебя: дескать, демон разгневался на Таонкрахта и хорошую вещь испортил…
– Правильно, – согласился я.
– Ну что, теперь тебе все ясно? – устало спросил Хэхэльф.
– Ага.
– И что скажешь?
– Ничего нового, – я пожал плечами. – Не могу сказать, что я в большом восторге от этой затеи, но… Знаешь, я отлично представляю себя на твоем месте. В другое время… в другом мире, в конце концов!
– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он.
– Просто я лишний раз убедился, что мы очень похожи, – улыбнулся я. – Какая разница, чем заниматься – лишь бы получать удовольствие от игры, верно? И иметь шанс пересесть за другой стол, когда почувствуешь, что заигрался.
– Да, – серьезно согласился он. – Шанс отойти в сторону – это самое главное. На других условиях я стараюсь не играть.
– Думаю, мы с тобой отлично проведем время в Земле Нао… – я решил, что все сказано, и мечтательно уставился на небо.
– И с пользой, – усмехнулся Хэхэльф. – Ладно, пошли обедать, Ронхул… Смотри‑ка, и эта маленькая злодейка наконец‑то угомонилась!
Теперь оба щенка чару сладко спали, разомлев в лучах трех теплых солнышек. Воинственная девочка даже во сне крепко впилась крошечными острыми зубками в сапог Хэхэльфа, так что мне пришлось отдирать ее силой.
– Как ты назовешь этих безобразников? – спросил я.
– А разве их надо как‑то называть? – удивился Хэхэльф. – Бунаба никогда не дают имена своим чару!
– Лучше, чтобы у зверя было какое‑то имя, – рассудительно сказал я. – Это поможет вам подружиться. Когда даешь кому‑то имя, между вами возникает связь.
– Я‑то полагал, это касается только кораблей… Тогда имя должно быть не первое попавшееся, – серьезно кивнул Хэхэльф. – Буду думать!
Он отнес чару в шатер, заменявший на Чинки капитанскую каюту, и уложил их на свое одеяло. Я понял, что парень решил последовать моему совету и начал баловать своих зубастых питомцев. Во всяком случае, человека, который укладывает своих собачек в собственную постель, нельзя назвать строгим хозяином!
Этой ночью я закутался в тонкое одеяло Ургов и уселся на палубе. У меня было назначено свидание, и я не собирался его откладывать! Тихо, чтобы не потревожить загорелого здоровяка, несущего вахту возле кормового весла Чинки, я прошептал: Хугайда, – и волшебный ветер тут же ласково растрепал мои волосы. Я сделал вдох, осторожный, как первый поцелуй. Воздух был горячим и ароматным – он пах не влагой и свежестью, как положено морскому ветру, это был незнакомый запах, сладковатый и терпкий, странная смесь аромата сандалового дерева и степной травы… На этот раз ветер не собирался демонстрировать мне свою веселую силу, он был нежным и умиротворяющим – таким умиротворяющим, что я сам не заметил, как задремал.
А когда меня разбудили первые лучи белобрысого солнышка, я открыл глаза и обнаружил, что пока я спал, мир стал настолько прекрасен – у меня дыхание перехватило! Впрочем, в окружающем мире не произошло никаких разительных перемен. Изменился я сам: человек, который проснулся этим утром на палубе Чинки, был именно таким парнем, каким я всегда мечтал стать: мужественным, веселым и абсолютно равнодушным к собственной участи – не на словах, а на самом деле… Разумеется, это чудо произошло со мной не впервые. И раньше случались в моей жизни такие мгновения – мощные и опасные, как вспышки на солнце, но куда менее продолжительные, чем это замечательное природное явление. Но сейчас я чувствовал, что у меня есть шанс растянуть это изумительное мгновение, удержать его при себе, балансируя с отчаянием канатоходца, который работает без страховки… Я решил, что надо бы умыться, но вместо того, чтобы идти к бочке с водой и поливать себя из кувшина, я просто снял одежду и сиганул в темную зеленую воду, не задумываясь о последствиях: как я буду догонять парусник после того, как искупаюсь, как вскарабкаюсь на палубу, и все такое – кажется, я вообще утратил способность задумываться о последствиях своих поступков… Опасно для жизни, конечно, но руки развязывает!
Я с удовольствием поплавал в теплой морской воде, а потом несколькими мощным гребками догнал шустрого Чинки. Теоретически, это было совершенно невозможно, но меня подгонял мой волшебный ветер, так что понятие невозможно вычеркивалось из моего личного словаря – по крайней мере, до поры, до времени… Я взял такой разгон, что взобраться на палубу без всяких там вспомогательных средств оказалось плевым делом – я и сам не заметил, как там очутился. Прежний Макс – или Ронхул, какая, к черту, разница! – ни за что не справился бы с таким трюком, но я и бровью не повел: зачем тратить время и силы на такое бесполезное занятие как удивление… Через минуту я уже насухо вытерся, оделся и снова уселся на гладкой поверхности палубы. Матросы Хэхэльфа косились на меня с суеверным ужасом: мое купание произвело на них неизгладимое впечатление. Я открыл было рот, чтобы сказать им: ерунда, ребята, не обращайте внимания! – но понял, что эта фраза прозвучит фальшиво и напыщенно, так что лучше просто промолчать – что тут скажешь!
– Ты сияешь, как новенький щит, Ронхул! – удивленно сказал Хэхэльф. – Ребята говорят, ты тут такие чудеса вытворял…
– Никаких чудес, просто искупался, – улыбнулся я.
– Просто?! – недоверчиво переспросил он.
Я молча кивнул.
– Ничего себе! С тобой и правда какие‑то чудеса творятся, как я погляжу, – настороженно сказал он.
– Это верно, – мечтательно согласился я.
Весь день я был дрянным собеседником: никак не мог убедить себя, что у меня действительно есть необходимость общаться с людьми. Я не знал, о чем с ними говорить, и зачем это нужно. Впрочем, к вечеру проблема коммуникации уладилась сама собой: я немного привык к произошедшим со мной переменам и понял, что небо не рухнет на землю, если таинственный незнакомец, в которого я превратился, будет вести себя, как старый добрый Макс, у которого, несомненно, имелись свои достоинства – чего зря людей пугать! Так что за ужином я вовсю развлекал Хэхэльфа и его команду своей болтовней. Получалось не хуже, чем прежде. Даже лучше.
– И все‑таки, что с тобой стряслось, Ронхул? – спросил Хэхэльф, когда мы устроились на корме за очередным кувшинчиком из его запасов.
– Что‑то замечательное, – честно сказал я. – Сам не знаю, как объяснить…
– Утром ты был похож на одержимого, – заметил он.
– Думаю, так оно и есть, – улыбнулся я. – Не так уж это плохо, дружище! Скорее наоборот – если ты одержим древним ветром Хоманы… По крайней мере, теперь я не сомневаюсь, что мы с тобой действительно здорово повеселимся в Альгане! Кстати о веселье… Хочешь, открою тебе один секрет?
– Какой такой секрет? – оживился Хэхэльф.
– Варабайба мог сразу отправить меня домой, – усмехнулся я. – Ему это ничего не стоило. Он хорошо меня провел: все ходил вокруг да около, запугивал меня своими историями о неведомых мирах и полной утрате памяти… Вранье все это было!
– Откуда ты знаешь? – изумился Хэхэльф.
– Понятия не имею, откуда. Но знаю, – я даже рассмеялся от избытка чувств. – Сегодня утром я проснулся счастливым обладателем ответов на многие вопросы – в том числе, и на те, которые никогда не собирался задавать.
– И все‑таки я не понимаю, – растерянно сказал он.
– Я и сам не очень‑то понимаю. Просто теперь я знаю без тени сомнения – так словно побывал в его божественной башке и перерыл там несколько сундуков – что Варабайба водил меня за нос. Бог он там, или нет, а очень могущественный тип, это точно! Но он решил, что просто отпустить меня домой – это слишком скучно. Опять же, в этом случае от меня не будет никакой пользы… А вот отправить меня обратно в Альган, чтобы я помог тебе устроить там переполох – именно то, что нужно!
– Ладно, положим ты прав… Тебе виднее, наверное, – задумчиво кивнул Хэхэльф. – И ты так спокойно к этому относишься? Что‑то не верится!
– Еще вчера вечером я бы рвал и метал, – кивнул я. – Или, чего доброго, ревел бы, как девчонка, с меня сталось бы… Думаю, именно поэтому вчера я ни о чем не догадывался. И не догадался бы, если бы мне не стало абсолютно безразлично – и это открытие, и вообще все… Знаешь, наверное такие вещи всегда происходят очень вовремя, или не происходят вовсе!
Потом Хэхэльф отправился спать, а я снова остался сидеть на палубе. Мой ветер пришел ко мне, не дожидаясь приглашения, он закружил меня и унес куда‑то в ночную темноту, словно я был невесомым комочком пыли… Наутро хэхэльфовы матросы с ужасом рассказывали мне, что я просто исчез, а незадолго до рассвета снова появился на палубе, а мой дотошный друг пытался выяснить, куда я подевался. Никуда я не подевался, – ворчливо заявлял я, прекрасно понимая, что слова в этой фразе надо поменять местами: подевался в никуда, – мог бы получиться почти правдивый ответ… Мне не хотелось разбираться в этих чудесах: у меня слишком тяжелый взгляд, и я всегда старался не смотреть пристально на то, что мне дорого, а мои странные отношения с живым древним ветром этого мира сейчас казались мне единственным, что имеет значение. Даже возвращение домой, надеждой на которое я жил с того дня, как очнулся в камине Таонкрахта, сейчас казалось мне чем‑то необязательным, своего рода морковкой, подвешенной перед мордой не слишком голодного осла…

Глава 12
Рыжий Хатхас, уллы и курмда

Несколько солнечных дней и воистину волшебных ночей спустя мы причалили к пристани. Бондох, большой портовый город в заливе Шан, был готов принять усталых путников в свои теплые, но равнодушные объятия. Я первым покинул борт Чинки: у Хэхэльфа и его команды было еще полно дел, а от меня им все равно никакого толку. Единственное, что я действительно умею делать на корабле, так это – путаться под ногами. Впрочем, я не стал уходить далеко от красавчика Чинки, а уселся прямо на причале и принялся ждать Хэхэльфа.
– Сейчас, сейчас, Ронхул, – то и дело кричал он, перевешиваясь через борт, – уже идем!
Я знал, что до настоящего уже нам ой как далеко, но у меня не было никаких возражений. Сидеть на собственной дорожной сумке и издалека разглядывать разношерстую толпу – занятие ничем не хуже других!
– Мать твою! – низкий густой бас раздался прямо над моим ухом. – Да это же старина Чинки! Значит и Хэхэльф Кромкелет где‑то рядом?
– Логика железная! – насмешливо согласился я, поднимая глаза на незнакомца. Честно говоря, я ожидал, что обладателем роскошного баса непременно окажется какой‑нибудь громила, этакий шкаф идеальной кубической формы. Ничуть не бывало! Передо мной стоял невысокий дядя, тощий и жилистый. Он был рыжий, как апельсин – в свой жизни я видел немного таких идеально рыжих людей. Его костюм был способен поколебать даже мою благоприобретенную невозмутимость. Можно подумать, что парень собирал многочисленные предметы своего гардероба по всему свету: короткая цветастая бунабская юбка надета прямо поверх узких кожаных штанов, голенища сапог зачем‑то обмотаны пестрыми тканями, которые удерживались с помощью толстых деревянных браслетов, из‑под халндойнской куртки из тонкой коричневой замши виднелось некое подобие декоративной кольчуги – как мне показалось, растительного происхождения – на поясе висела большая кожаная сумка, похожая на самодельный рюкзак, шею обвивали груды диковинных ожерелий, которые скрывались под старенькой вязаной шалью с бахромой, явно ручной работы, а рыжую голову венчал драгоценный шлем, помпезный, как царская корона.
– Ну и где он? – нетерпеливо спросил меня рыжий незнакомец. – Надеюсь, ты не станешь говорить мне, что убил моего лучшего друга, и теперь это твой корабль? Плохие новости на голодный желудок – это не по мне!
Я не успел ответить: Хэхэльф собственной персоной обрушился на него сверху – просто перемахнул через борт и вцепился в рыжего мертвой хваткой. Если бы я успел, я бы поставил на то, что ребята не удержатся на ногах и рухнут на пристань, но они устояли.
– Что творится! – взревел Хэхэльф. – Клянусь исподним Варабайбы, Хатхас, ты еще коптишь небо!
– Еще бы! – фыркнул рыжий. – А ты как думал?!
– Я думал, что ты давно курмдой подавился, старый засранец, если уж третий год не объявляешься у меня в Сбо!
– Курмдой захочешь – не подавишься! – рассудительно ответствовал тот.
Еще несколько минут ребята несли всякую милую чушь, как и положено при встрече старых друзей. Я молча наслаждался этим импровизированным шоу – оно того стоило!
– И каким ветром тебя сюда занесло? – Хэхэльф наконец отпустил своего приятеля и теперь с удовольствием его разглядывал. – На кого ты похож, чудо! – покровительственно добавил он.
– А, – отмахнулся тот, – недавно потрошили один хуторок возле Койдо, вот и приоделся. Чего только не найдешь в сундуках у этих скупщиков краденого! Не могу же я как уллы голышом бегать!
– Еще чего не хватало, – усмехнулся Хэхэльф. – Ну вот, был на Халндойне, а ко мне не заглянул.
– Я там был не один. Ты же знаешь, уллы в Сбо не поедут, – вздохнул тот.
– Это правильно, – согласился Хэхэльф. – Кто же их туда пустит… А ты до сих пор с ними разбойничаешь?
– То с ними, то не с ними, – неопределенно ответил рыжий. – Я было совсем от них ушел, да вот в прошлом году у меня страмослябы корабль увели. Не повезло: на самого Пучегора нарвался. Я‑то сам уплыл: ты меня знаешь, мне два дня в море – одно удовольствие, а ребят моих в плен взяли… Так что пришлось вернуться к уллам. Ничего, немного подзаработаю, будет у меня через год новый корабль.
– А то просто переходи ко мне, – предложил Хэхэльф.
– Да что с тобой заработаешь! – вздохнул его приятель. – Ты же как был мечтателем, так и остался…
– Не заработаешь?! Еще и сорока дней не прошло с тех пор, как мы с Ронхулом приволокли на мой Чинки сундук с кумафэгой, – надменно сообщил Хэхэльф.
– Целый сундук, что ли? – недоверчиво переспросил рыжий.
– Половину, – честно признался Хэхэльф. – А тебе мало?
– Мне бы хватило, – задумчиво признал тот. И с любопытством уставился на меня.
– Это Ронхул Маггот, – представил меня Хэхэльф. И сообщил мне: – А это Хатхас, мой самый старый друг. Мы знакомы с детства. Мне было лет пять, а ему – восемь, когда мы совершили свой первый налет на оружейную комнату моего отца, а потом до смерти перепугали всех слуг в доме, целясь в них из арбалета: вдвоем мы кое‑как с ним справились…
Пока он представлял мне рыжего, тот изучающе сверлил меня внимательными черными глазами.
– Настоящий демон, что ли? – наконец спросил он у Хэхэльфа.
– Такой настоящий, что мне самому не верится, – усмехнулся тот.
– Понятно, – кивнул он. – Что ж, это хорошо… У тебя есть еще какие‑то дела на этой лоханке, или ты уже готов отметить встречу?
– Ради такой встречи можно и дела отложить, – легкомысленно заявил Хэхэльф. – Ронхул, кидай свою сумку обратно: до завтра мы отсюда не выберемся, чует мое сердце!
– Ладно, – кивнул я. Насколько я успел изучить себя прежнего, такая задержка должна была бы вызвать у меня раздражение: терять целый день ради какой‑то дурацкой гулянки! Но сейчас мне было абсолютно все равно: пусть себе идет как идет… В глубине души я знал, что если мне вдруг покажется, будто больше нельзя терять ни минуты, я Хэхэльфа за шиворот из‑за любого стола выволоку, или просто встану и уйду один – как в голову взбредет. Но пока скрытая во мне пружина не собиралась выпрямляться, так что я мог позволить себе роскошь идти на поводу у обстоятельств – до поры, до времени…
– Ты здесь с уллами? – поинтересовался Хэхэльф, пока мы шли по причалу.
– А с кем же еще, – пожал плечами рыжий. – На ярмарку приехали. Ты же знаешь, в Бондох их всегда пускают.
– Ну да, здесь‑то они особо не чудят, только добычу пропивают, – понимающе кивнул Хэхэльф. – Это надо же! Всегда хотел собственными глазами взглянуть на твоего хваленого старика Люсгамара – и вот, дохотелся… Он тоже тут, да?
– Все тут, – кивнул Хатхас. – И дядюшка Люсгамар, и его братец Чубарага, и племянник Догэ Пругэмаб, даже дурачок Мызднтуг напросился на ярмарку!
Признаться, я оставался совершенно равнодушен к их беседе: ну, приехали в сей славный город какие‑то уллы, судя по всему, такие же разбойники, как мои былые попутчики страмослябы – и что из того? Тем сильнее оказалось потрясение при встрече с ними. Я не преувеличиваю: куда подевалась моя хваленая ясность, что осталось от моего драгоценного спокойствия?! Все как рукой сняло! Впрочем, зрелище того стоило.
Когда пересекаешь оживленный морской порт, где на небольшой территории собрались представители чуть ли не всего человечества одновременно, начинаешь понимать, что несмотря на отличия в костюмах, оттенках кожи, чертах лица, всех людей объединяет некое единообразие. И бунаба в метровой агибубе, и местный владетельный господин в драгоценной кольчуге, ужасно похожей на содержимое музейных витрин моей далекой родины, и оливково‑смуглый парень в треугольном пончо (со слов Хэхэльфа я узнал, что он принадлежит к народу ансафа с лесистого материка Уган), и желтолицый гархнарг в ярко‑зеленом сарафане, и надменные мореходы Хабода с далекого Мадайка, одетые так роскошно, словно собрались на торжественный прием в каком‑нибудь королевском дворце – все они, вне всякого сомнения, были людьми, и различия между ними быстро переставали казаться такими уж существенными. Собственно говоря, именно поэтому я ожидал, что уллы, с которыми мне предстояло познакомиться, будут не менее человекообразны, чем все прочие двуногие обитатели этого мира. Ага, как же!
Они действительно оказались двуногими, что правда, то правда. Высоченными двуногими толстяками, равномерно заросшими густой черной шерстью – у меня язык не поворачивается назвать эту роскошную растительность обыкновенными волосами. Ходячие шубы из чернобурки – вот что это было такое! Шерсть не добралась только до носов и ладоней великанов – и на том спасибо! По этой причине ребята не нуждались в одежде: на них были только своего рода шорты – такие короткие шортики, да еще и с кокетливыми разрезами на бедрах, можно увидеть только на очень юных и очень стройных модницах в каком‑нибудь курортном городке, в самом разгаре лета. Девочек можно понять: грех это – скрывать от общественности такие замечательные бедра, но на месте уллов, я бы позаботился о том, чтобы мои бедра не увидело ни одно живое существо. Скажу больше: если бы у меня была такая фигура, я бы вообще повесился, или на худой конец, навсегда заперся в какой‑нибудь темной комнате, чтобы не позориться, и не пугать ни в чем не повинных женщин и детей, заодно… Впрочем, возможно я – дурак, поскольку борцы сумо, на которых здорово смахивали уллы – если не принимать во внимание изобильную растительность – считаются очень красивыми мужчинами у себя на родине, в Японии.
Впрочем, уллы были вполне довольны собой: их добродушные широкие лица светились наивной гордостью. Я заметил, что они старательно выпячивают свои и без того огромные животы – наверное, в соответствии с их эстетическими канонами брюхо должно было быть как можно больше. У каждого на поясе висела такая же кожаная сумка, как у рыжего Хатхаса – точнехонько посередине, как некий кошмарный гульфик. Хатхас не стал нас знакомить, просто небрежно сообщил одному из великанов: вот, друзей встретил, пойдем пиво пить, – очевидно, этого было совершенно достаточно.
– Это уллы, Ронхул, – Хэхэльф покосился на меня с ироничным сочувствием, – Именно так они и выглядят, и ничего с этим не поделаешь. Есть только один выход: привыкнуть. Вот Хатхас прожил с уллами несколько лет, и с тех пор все время к ним возвращается.
– А как тебя угораздило, дружище? – спросил я рыжего. – Могу спорить на что угодно, что сам ты не улл.
– Заметно, да? – усмехнулся он. – Это отдельная история, потом расскажу. А сейчас будем пить пиво. Там, за углом – Пустой бочонок. Хвала старому Аэлсу: он всегда пускает нас в свой трактир!
И мы отправились в Пустой бочонок, в сопровождении доброй дюжины великанов уллов. Я с уважением посмотрел на хозяина трактира, высокого коренастого старика с всклокоченной седой шевелюрой: на его месте я бы вряд ли решился принять у себя таких посетителей! Хотя, что я, собственно говоря, знал об уллах? Вполне могло оказаться, что мохнатые обладатели кокетливых шортиков – самые воспитанные джентльмены под этим щедрым на сюрпризы небом!
Очень быстро я убедился, что слово джентльмены – не совсем то, что нужно. Уллы вели себя, как расшалившиеся ньюфаундленды. Их добродушная возня была весьма разрушительной для хрупкого материального мира: эти дяди быстренько сломали одну деревянную лавку, тут же разобрали обломки и начали шутливо тыкать ими друг друга в бока. Я устало подумал, что если кто‑то из них сунется ко мне со своими нежностями – убью. Не знаю, как, но убью обязательно…
– Ты чего, Ронхул? – удивился Хэхэльф. – Ты мрачнее тучи! Это ни к чему: уллы – не бунаба, можешь улыбаться сколько влезет!
– Спасибо, мне пока не хочется, – вежливо ответил я.
– Не злись, Маггот! – веселым шепотом сказал мне Хатхас. – Мои друзья многим действуют на нервы, но только поначалу. Когда ты привыкнешь к их облику, ты поймешь, что они отличные ребята!
– Да, наверное все дело в облике, – неохотно согласился я.
– Представляешь, какими жалкими, маленькими, голыми червячками мы им кажемся? – лукаво спросил он. – Еще неизвестно, кому противнее! Думаешь, почему я нацепил на себя столько тряпок? Потому что мне так нравится? Просто мои приятели уллы все время уговаривают меня укутаться: видеть не могут мои тощие и, по их меркам, безволосые руки!
– А я думал, ты просто предпочитаешь носить на себе все свое добро сразу, – усмехнулся Хэхэльф. – Ты всегда был прижимистым парнем, Хатхас!
Наконец на столе появились кружки с пивом – такие огромные, словно мы собирались не пить, а топиться. Впрочем, само пиво оказалось выше всяких похвал: светлое, но густое и крепкое, с жирной, как сметана, пеной. После нескольких глотков я окончательно утратил былую ясность, зато обрел ненадежное, но приятное душевное равновесие слегка подвыпившего человека. Хэхэльф и его рыжий приятель развлекали меня историями о своих детских подвигах, попутно Хэхэльф успевал таинственным шепотом вербовать Хатхаса в свою команду: в ход шли обещания хорошего заработка и таинственные намеки на особые обстоятельства, в связи с которыми ему позарез требуется соучастие такого великого героя. Рыжий постепенно заглатывал его многоэтажную наживку. Уллы не мешали нам беседовать, они даже не прислушивались к разговору. Думаю, им было не до нас: ребята осушали кружки одним глотком, доставали какую‑то непонятную закуску из своих сумок, кидали ее в пасти и требовали добавки, зычно обменивались неразборчивыми короткими фразами и раскатисто хохотали.
– И все‑таки, как тебя угораздило связаться с этими красавчиками? – спросил я Хатхаса.
– Ох! – он помотал своей рыжей головой, так что драгоценный шлем съехал на левое ухо. – Все началось с того, что они взяли меня в плен.
– Хорошее начало, – одобрительно кивнул я.
– Мне было всего пятнадцать лет, когда на меня пал жребий, – доверительно сообщил Хатхас. – Да ты, наверное, не знаешь, что это такое. Ты ведь не с Халндойна, Ронхул Маггот? Сам вижу, что не с Халндойна… Так вот: всем хороша жизнь на Халндойне, одно только плохо: каждый год случаются улльские набеги. Конечно, в таком большом городе, как Сбо, можно спать спокойно: если мои приятели уллы туда сдуру сунутся, портовая стража прогонит их в два счета. А вот если ты живешь в каком‑нибудь маленьком городке на побережьи, или, того хуже, на приморском хуторе – дело плохо, жди гостей. С этими ребятами, – он показал на развеселившихся уллов, – вполне можно иметь дело, пока они не впали в боевую ярость. Но если уж уллу взбрело в голову подраться – пиши пропало! Убить улла еще можно, а вот успокоить не получится.
– Что меня удивляет – каким образом все эти поселки и хутора на побережьи до сих пор существуют? – удивился я.
– Ты сначала дослушай! Наши хитрые халндойнцы быстро изучили своих воинственных соседей. Они поняли, что уллам абсолютно все равно, какую добычу брать: ценные вещи, или старое барахло. Уллы разбойничают не из жадности, а по зову сердца. Просто раз в год им надо погеройствовать как следует: душа просит. Деньги‑то они зарабатывают, продавая курмду по всей Хомайге и здесь, в Земле Нао. Им с головой хватает, и еще остается…
– А что такое курмда? – с любопытством спросил я.
– Ничего себе! Ты еще не попробовал! – возмутился Хатхас. Он развязал тесемки на своей кожаной сумке и протянул мне своего рода сухарик – маленький брикет, спрессованный из какой‑то светлой сероватой массы.
– И что с этим надо делать?
– Как – что, мать твою!? Грызть! – безапелляционно заявил он.
Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа.
– Попробуй, Ронхул, – кивнул тот. – Хорошая штука. Сухое улльское пиво.
– Сухое пиво?! – изумился я.
– Ты сначала попробуй, а потом уже удивляйся, – посоветовал Хатхас.
Я отломил кусок сухарика и положил в рот, прислушиваясь к ощущениям. Через несколько секунд произошло нечто невообразимое: мой рот переполнился пивной пеной, такой же густой и вкусной, как у нормального жидкого пива, которое я только что пил. Плохо было одно: пены оказалось слишком много. Я почувствовал, что могу захлебнуться, если немедленно не избавлюсь от излишков, позорно открыл рот и попытался выплюнуть остаток пенящегося сухарика. Друзья халндойнцы ржали, как взбесившиеся мустанги. Даже уллы начали заинтересованно коситься на меня, добродушно скалясь до ушей. Я понял, что опозорился, но мне и самому было смешно – дальше некуда!
– Ты пожадничал, – сквозь смех сообщил мне Хэхэльф. – Курмду едят очень маленькими кусочками, а ты такой ломоть в рот потянул! Это все равно, как если бы ты попытался разом заглотить полную кружку пива!
– Скорее уж бочонок! – простонал Хатхас. – Ох, Хэхэльф, ты же не видел, сколько он откусил!
– Предупреждать надо! – добродушно проворчал я.
– Извини, Ронхул! – виновато сказал ослабший от смеха Хэхэльф. – Честное слово, я не хотел над тобой подшучивать, но нам так редко доводится встретить человека, который пробует курмду впервые в жизни!
– Ладно уж, – я сделал глоток нормального мокрого пива, чтобы окончательно избавиться от остатков пены во рту.
– Попробуй еще раз, – предложил Хэхэльф. – Только теперь возьми очень маленький кусочек. Лучше всего раскроши его на ладони и бери совсем по чуть‑чуть.
Я отважился повторить эксперимент. На сей раз пены было в меру, и я наконец получил возможность оценить замечательные вкусовые качества курмды.
– Ладно, – сказал я Хатхасу. – Что такое курмда, я теперь запомню на всю жизнь. А что там у вас на Халндойне делают с уллами, которые разбойничают не для обогащения, а по зову сердца? Ты так и не рассказал.
– А, моя долбаная история, – хмыкнул он, закидывая в рот кусочек курмды. – Ладно, слушай дальше. Поскольку уллам все равно, какую добычу брать, халндойнские хуторяне завели такую полезную традицию: когда приходит время ежегодного улльского набега, они строят на побережье, у самой воды, хижину, какую‑нибудь дрянную развалюху, лишь бы ветром не унесло, складывают туда кучу старого хлама – и все, готово! Уллы не пойдут вглубь острова, если найдут добычу у самой воды. Но остается еще одна проблема. Уллы выходят в море не столько для того, чтобы забрать чужое добро, сколько для того, чтобы отбить его у хозяина в хорошей драке. Так что пустой дом они, скорее всего, не тронут, а пойдут искать такой дом, у которого есть хозяин.
– Душевные ребята! – хмыкнул я. – И как вы выкручиваетесь?
– Не мы, – сухо поправил меня Хатхас. – Они выкручиваются. В таких случаях принято бросать жребий. В жеребьевке принимают участие все мужчины, начиная с пятнадцати лет. Впрочем, в некоторых местах женщины тоже – все, кроме тех, у кого совсем уж маленькие дети. В том же Койдо, например, все равны перед законом о защите поселения… Тот, на кого выпадет жребий, должен остаться в хижине и стеречь барахло. Когда прийдут уллы, он должен драться с ними не на жизнь, а на смерть, словно защищает не кучу ненужного хлама, а свое достояние. Дело заканчивается тем, что уллы его убивают, или оглушают – это уж как повезет! – забирают добро и счастливые уезжают восвояси. Теперь они получили все, чего хотели: и драку, и добычу. Все честь по чести…
– Понятно, – мрачно кивнул я. – Да, наверное, это разумно…
– Скажем так: практично, – невозмутимо кивнул Хэхэльф. – Если у хижины с барахлом не будет защитника, уллы скорее всего пойдут дальше, и тогда дело не ограничится всего одним убитым.
– Я оказался редкостным счастливчиком, – продолжил Хатхас. – Моя семья переехала в Койдо, когда мне стукнуло четырнадцать лет. Так что на следующий год мне пришлось принять участие в жеребьевке. И жребий пал на меня, как я уже сказал тебе с самого начала…Если бы это случилось сейчас, я бы, пожалуй, не стал веселиться. Но тогда я был мальчишкой. Глупо звучит, но я был совершенно счастлив: судьба дала мне шанс стать героем, и мой отец мог пойти в задницу, вместе со своими великими поучениями о том, как следует прожить жизнь. Будешь смеяться, но первое, что я сделал после того, как на меня пал жребий – это послал его подальше! И мой грозный отец ничего не сказал мне в ответ. Он промолчал, поскольку я больше не был его сыном. Я был живым мертвецом, а на мертвецов никто не смеет командовать, поэтому мне разрешалось все. Три дня, пока горожане строили хижину на побережье и свозили в нее мусор из своих кладовых, я был самым счастливыми человеком в мире. Не могу сказать, будто я вытворял нечто из ряда вон выходящее – тогда мне просто не хватало воображения! – зато я знал, что могу сделать все, что мне взбредет в голову, и никто слова поперек не скажет. Таким счастливым я уже никогда не буду, сколько бы курмды не съел за обедом! А потом меня привели к хижине, дали столько оружия, что я не мог удержать его в руках, и оставили в одиночестве. Хорошо быть мальчишкой! Мальчишки не боятся смерти, и в этом их великая сила! Когда появились уллы, я сражался с ними с таким же азартом, с каким тузил соседских ребят. Сейчас сам не могу поверить, но мне удалось уложить пятерых уллов: четырех я подстрелил из лука, одного за другим, а пятого прирезал – и как только изловчился? Дело кончилось тем, что дядюшка Люсгамар оглушил меня своей дубиной, а потом сказал своим спутникам, что из такого мальчишки может вырасти великий воин, поэтому он заберет меня с собой и будет кормить, как собственного сына… Он до сих пор чувствует себя виноватым, что я вырос таким тощим: уллы считают, что худой человек – что‑то вроде тяжелобольного. Но кормил он меня на славу, просто комплекция у меня такая тщедушная! Одним словом, я очухался уже на улльском корабле. Думал: вот сейчас они меня будут убивать, но вместо этого мне тут же принесли котел похлебки из сала халдобы, а потом появился дядя Люсгамар и спросил, не буду ли я так добр научить его сыновей хорошо стрелять из лука – дескать, ему очень понравилось, как я стреляю… Сам понимаешь, он тут же купил меня с потрохами: когда тебе всего пятнадцать лет, и вдруг такой здоровенный дядя смотрит тебе в рот и просит научить чему‑то других таких же здоровенных дядь, начинаешь думать, что жизнь удалась! Наверное, поэтому я у них так хорошо прижился!
Уллы, тем временем, начали веселиться по‑настоящему. Один из них, как мне показалось, самый старший в компании, забрался на стол и выкидывал там отчаянные коленца, нечто среднее между твистом и гопаком, если вы способны вообразить, как это выглядит. Остальные приплясывали вокруг стола, ритмично хлопая в ладоши, и хором пели: Чуб‑чуб‑чуб‑чуб‑чуб – Чубарага! Люс‑люс‑люс‑люс‑люс – Люсгамар! Они без конца повторяли этот речитатив, так что у меня была возможность выучить его наизусть.
– Это песня о твоем дядюшке Люсгамаре и его брате? – полюбопытствовал Хэхэльф. – А почему в ней не упоминаются все остальные?
– Экий ты темный! – хмыкнул Хатхас. – А может ты тоже демон?
Хэхэльф шутливо ткнул его кулаком в подбородок. Через мгновение эти двое уже катались по полу, как разыгравшиеся щенки. Впрочем, тузили друг друга они вполне по‑настоящему, только в отличие от классической, эта драка сопровождалась не надрывной руганью, а хохотом противников. Никто кроме меня не обращал на их потасовку никакого внимания: уллы продолжали петь и плясать, а прочие посетители трактира почти с благоговением наблюдали за этим незабываемым зрелищем.
– Эй, Хатхас, ты не слишком усердствуй, – сказал я. – Мне с этим парнем еще до Альгана добираться!
– Это кто еще не должен усердствовать! – промычал Хэхэльф откуда‑то из центра циклона – Не бзди, Ронхул, я его в два счета сделаю!
Наконец эти двое угомонились и снова уселись за стол, красные, встрепанные и счастливые. Драгоценный шлем рыжего мирно успокоился под столом – кажется, хозяину было глубоко наплевать на его участь.
– Так что там, собственно, с этой улльской песней? – с любопытством спросил я. – О чем они поют, если не о себе?
– Они поют о Чубараге и Люсгамаре, – пояснил Хатхас. – Но не о тех Чубараге и Люсгамаре, которые присутствуют здесь, а о своих древних богах. Чубарага и Люсгамар – это пивные боги, а мои приятели просто получили свои имена в их честь. Считается, что Чубарага и Люсгамар научили первых уллов готовить курмду. Поэтому когда уллы напиваются, они всегда поют хвалебную песню своим богам и танцуют благодарственный танец – вот и все.
– А что это за боги такие? Вроде Варабайбы? Они тоже живут вместе с уллами и дают им добрые отеческие советы? – небрежно спросил я.
– Не говори ерунду! – строго сказал рыжий. – Никто не знает, где живут улльские боги, известно только, что сами уллы уходят к ним после смерти. Каждый идет к тому богу, в честь которого назван… Если разобраться, дяде Люсгамару повезло: ему светит целая вечность пива, с таким покровителем, как у него, не пропадешь!
– Здорово, – улыбнулся я. – А что, кроме пивных богов у них есть еще какие‑то?
– Спрашиваешь! У уллов много богов, я сам всех не припомню. Есть Агум – бог гнева; Гома Гэйгоба, который научил уллов писать и считать; Гамбустыг – изобретатель замков и запоров, оберегающих от краж; Бэга‑Бэга‑Тыга, исцеляющая от недугов, Ныздынбыба, обитающая в горячих источниках; Олгом – бог праведного возмездия; Гардумба – покровитель щедрости и устроитель первых пиров; Шаробыльбах – бог трудного дня, покровительствующий тем, кто встает на рассвете… Да всех и не упомнишь!
– Здорово! – уважительно кивнул я и машинально отправил в рот еще кусочек курмды – сколько я ее сожрал за этот длинный дурацкий день – описать невозможно! Впрочем, на пол я уронил еще больше, особенно в конце фестиваля…
Под вечер я окончательно перестал осознавать происходящее, зато преисполнился счастливой уверенности, что мир, в котором я живу – чудное местечко, окружающие меня люди – настоящие душки, а я – самый замечательный парень на свете, пользующийся всеобщей любовью и заслуженным восхищением. Словесная каша, в изобилии вываливающаяся из моего рта, казалась мне сборником великих откровений, а плохо скоординированные телодвижения – исполненными совершенно особой величественной грации… да уж, могу себе представить! Если честно, так нажираться мне удавалось только в далекой юности, да и то не часто, всего пару раз, когда шквал дармового коньяка обрушивался на стабильно голодный желудок… Смутно помню, что в конце праздника я отплясывал вместе с уллами, с энтузиазмом подпевая: Чуб‑чуб ‑Чубарага и то и дело восклицая: Йох! Унлах! – в точности, как мой давнишний собутыльник Таонкрахт, будь он трижды неладен. Волосатые чудовища одобрительно отзывались о моих хореографических талантах, а Хэхэльф смотрел на меня совершенно круглыми глазами: до сих пор он считал меня вполне приличным человеком – и вот, на тебе!
Тем не менее, у него хватило благородства не бросить меня в компании моих новых братьев по разуму. Утром я проснулся в шатре на палубе Чинки, да еще и укутанный в волшебное одеяло ургов – думаю, именно оно и помогло мне выжить! Хэхэльф уже был на ногах и взирал на меня с заметным сочувствием.
– Ты жив, несчастье? – снисходительно спросил он.
– Жив, – с некоторым сомнением подтвердил я. Потом произвел ревизию своих ощущений и с удовольствием убедился, что мои дела не так уж плохи. Ну да, Альганского Розового мы, хвала аллаху, не пили!
– И как меня угораздило? – недоуменно спросил я – скорее себя самого, чем Хэхэльфа. Но ответ на этот риторический вопрос у него имелся.
– Ты сколько курмды сгрыз, помнишь? – насмешливо спросил он. – А один кусочек вроде того, который ты отправил в рот с самого начала – это же все равно, что большая кружка обыкновенного пива.
– Ничего себе! – с ужасом сказал я. – Получается, что я выдул несколько бочонков?
– Вроде того. Курмда тем и хороша для того, кто хочет как следует напиться: столько жидкости ни в одно брюхо не поместится!
– Ох! – вздохнул я. – Вообще‑то, предупреждать надо!
– Вообще‑то, соображать надо! – невозмутимо парировал он. – Я же тебе не нянька!.. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Иди искупайся, будем собираться в дорогу. Или хочешь еще денек погулять?
– Курмды погрызть? – простонал я. – Спасибо, с меня хватит!
– А плясал ты замечательно! – сказал Хэхэльф мне вслед. – Я уж начал сомневаться: не улл ли ты, часом? Просто очень худой и бритый…
Я разделся перед тем, как нырнуть в море и немного испугался: невооруженным глазом было видно, что я здорово растолстел. Ничего страшного, конечно, но я уже как‑то привык к своему плоскому животу и мне совершенно не понравилась небольшая, но вполне заметная складка, нависающая над поясом. Искупавшись, я потребовал у Хэхэльфа зеркало и с отвращением уставился на свою рожу: кажется, за минувший день она стала ровно в два раза шире. Думаю, кырба‑ате были бы мною довольны!
– Это что, тоже от курмды? – сердито спросил я Хэхэльфа.
– Ну да, – хмыкнул он. – Ты ее столько сожрал, я бы не удивился, если бы ты превратился в улла. Говорят, такое тоже бывает…
Я отлично понимал, что Хэхэльф шутит, но его заявление все равно повергло меня в самую настоящую панику. Я снова уставился в зеркало, чтобы убедиться, что не начал зарастать густой черной шерстью. К счастью, ничего, кроме недельной щетины на моей непомерно раздавшейся вширь роже не обнаружилось – время от времени я брал у Хэхэльфа некое подобие опасной бритвы, чтобы привести себя в порядок, но в последнее время ленился. Зато сейчас я схватился за его бритвенный прибор как утопающий за соломинку и скоблил свои округлившиеся щеки, пока они не стали идеально гладкими. Хэхэльф наблюдал за моими судорожными действиями с немым восхищением.
–Ты что, поверил? – наконец расхохотался он.
– Нет, конечно, – вздохнул я. – Но все равно это ужасно! Так отожраться за один день… Все, больше никакой курмды! Хватит, нагулялся!
– Дело хозяйское, – усмехнулся он. – Но вообще‑то вполне достаточно просто знать меру…
– Знаешь, что самое противное? – хмуро сказал я Хэхэльфу после того, как он позавтракал (я был так шокирован видом своего округлившегося живота, что даже смотреть не мог на еду), и мы решили еще раз искупаться, на дорожку.
– Да ну тебя, Ронхул, не будь занудой! – отмахнулся он. – Было бы из‑за чего шум поднимать! Три дня в дороге, и от твоего пуза следа не останется – а даже если и останется, уверяю тебя, добрая половина человечества все равно сочтет тебя тощим, а прочим покажется, что ты просто худой…
– Да не в этом дело, – вздохнул я. Набрал побольше воздуха в легкие, нырнул, потом снова появился на поверхности и хмуро сказал ему: – Чудеса закончились. Помнишь, какой я был: легкий, как пух, веселый и ко всему равнодушный – одним словом, одержимый. А теперь – все! Я снова стал таким, как раньше. Замкнутый круг!
– Ну и что? Чудеса – не кошелек, чтобы все время оставаться у тебя за пазухой, – пожал плечами Хэхэльф. – Они приходят и уходят, заставляя нас выть от тоски по несбывшемуся, а потом снова возвращаются, когда мы их не ждем. И вообще, нет ничего более переменчивого, чем человеческое сердце, Ронхул – разве ты не знал? Было бы странно, если бы ты всегда оставался одним и тем же!
Я изумленно уставился на своего друга.
– Слушай, ты такой мудрый, усраться можно! Шутки шутками, а я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ты – очередной замаскированный бог, вроде Варабайбы, или тайный предводитель всех Мараха, или… – я умолк, поскольку больше ничего не мог придумать.
– Ну что ты, Ронхул! Не сочиняй! – фыркнул он. – Я просто Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, а если в моей голове иногда и появляется удачная мысль – что ж, с кем не бывает…
Он скрылся под водой, а потом его лохматая голова появилась на поверхности, в нескольких метрах от меня. Разговор явно был закончен – оно и к лучшему! Пришло время действовать, и я уже чувствовал вполне ощутимый зуд в ногах: нетерпеливые конечности настойчиво просились в дорогу.
Пока мы купались, на палубе Чинки объявился рыжий Хатхас. Он приволок с собой чуть ли не дюжину дорожных сумок – судя по всему, парень переехал сюда всерьез и надолго.
– Все‑таки решился? Вот и молодец! – обрадовался Хэхэльф.
– Да вот, посмотрел, что курмда с демонами делает, и понял: пора мне бежать от уллов, куда глаза глядят! – усмехнулся он.
– Слушай, а как ты умудрился остаться таким тощим? – с неподдельным интересом спросил я. – Меня за один вечер вон как разнесло! Уверен, ты же эту курмду каждый день грызешь!
– И не только курмду, – подтвердил Хатхас. – Просто так уж мне не повезло с телом: меня корми, не корми, а толку никакого! Думаю, мой отец куда‑то торопился в ту ночь, когда меня мастерили, и сделал свою работу спустя рукава!
– На горшок он торопился, куда же еще! – фыркнул Хэхэльф. – Ладно, идем, пошепчемся. Расскажу тебе, чем вы с ребятами будете без меня заниматься, а потом мы с Ронхулом начнем бодро перебирать ногами… Кстати, ты не в курсе: мы сегодня сможем отсюда уехать?
– Конечно, – кивнул тот. – Вам повезло: сегодня как раз уходит большой караван в Эльройн‑Макт. Бухубаты – ночные звери, так что они появятся на окраине Бондоха только на закате. А ты не знал?
– Скажем так: я на это здорово надеялся, но немного сомневался, – с явным облегчением сказал Хэхэльф. – Ты меня успокоил: меньше всего на свете мне хочется сидеть в Бондохе до следующего каравана. Дел у меня пока здесь нет, а что касается развлечений… Вчерашнего праздника вполне достаточно!
Они ушли в шатер шептаться, а я остался на палубе, мучимый любопытством: что это за бухубаты такие, и что за караван, с которым мы собираемся ехать? До сих пор я был уверен, что нам предстоит пеший поход по какой‑нибудь очередной быстрой тропе.
Часа за два до заката мы с Хэхэльфом наконец покинули корабль, отягощенные дорожными сумками – никуда от них не денешься! – и оружием. За пазухой у моего спутника возбужденно попискивали щенки чару: он решил, что за время разлуки чару его забудут и сочтут своим хозяином кого‑нибудь другого – да хоть того же рыжего Хатхаса. Насколько я понял, этот вариант Хэхэльфа совершенно не устраивал. Моя палица, драгоценный подарок Варабайбы, здорово отравляла мне жизнь, дружески похлопывая меня по левому бедру при каждом шаге, но приходилось терпеть: оружие, подаренное богом, как‑то не принято выбрасывать в первый попавшийся мусорный контейнер! Быстрым шагом мы миновали портовые кварталы, так же стремительно прошли через весь город – он показался мне оживленным и процветающим, но довольно неухоженным – и наконец оказались на окраине Бондоха, на перекрестке нескольких дорог. Одна из них напоминала скорее траншею, чем обыкновенную тропу. Хэхэльф удовлетворенно кивнул и уселся на обочине.
– Будем ждать, – лаконично сказал он.
– Чего ждать‑то?
– Караван, который доставит нас на границу Шантамонта и Альгана, а может, и к самому замку твоего приятеля Таонкрахта – это смотря, какой дорогой они сейчас ходят… Зачем сбивать ноги, если можно путешествовать, развалившись в телеге, верно?
Я энергично закивал, поскольку уже успел испытать все прелести пешей ходьбы в компании чуть ли не двадцатикилограмовой палицы гуки‑драбаки. Не такой уж большой город был этот Бондох, мы пересекли его всего за час с небольшим, а я уже порядком устал!
– Хатхас сказал, что караван уходит на закате, – задумчиво пробормотал Хэхэльф, уставившись на небо. – А я поторопился. Можно было зайти куда‑нибудь выпить пива… Ничего, час можно и подождать. А пиво у меня и с собой есть… Ты, конечно, откажешься?
– Разве что глоток за компанию, – с некоторым сомнением сказал я, вспоминая свое щекастое отражение в зеркале.
– А больше и не дам, – усмехнулся он. – Самому мало!
– Повезло мне! – говорил Хэхэльф, лениво потягивая пиво. – Вовремя я встретил Хатхаса. Теперь я за свой Чинки спокоен. Мои ребята – надежные парни, да вот соображения у них не всегда хватает. А с Хатхасом они сделают парочку рейсов в Сбо и обратно, поторгуют, глядишь и заработают немного… А если со мной что случится – что ж, по крайней мере, буду знать, что мой Чинки отошел к хорошему хозяину!
– Если с тобой что‑то случится? – переспросил я. – Думаешь, все так круто?
– Поживем – увидим, – флегматично отозвался Хэхэльф. И серьезно добавил: – Война – это война, даже если никто кроме тебя не знает, что она уже началась!
– А она началась? – растерянно уточнил я.
– Для меня – да. А как для тебя – не знаю, – сухо сказал он. – В таких делах каждый сам для себя решает, – потом он беззаботно рассмеялся и извлек из‑за пазухи своих зубастых питомцев. Хэхэльф явно хотел сменить тему, и я не стал ему в этом препятствовать.

Глава 13
Экспресс Бондох – Альтаон

Обещанный караван действительно появился на закате и потряс меня до глубины души. Таинственные бухубаты оказались самыми настоящими ежами, только неправдоподобно большими, размером с коробку из‑под телевизора, очень толстыми, с короткими густыми иголками, пушистыми, как колючки некоторых декоративных кактусов. К моему величайшему изумлению, парочка этих толстяков без видимого напряжения волокла за собой настоящий поезд – добрый десяток загруженных доверху телег, сцепленных между собой. Никакой упряжи на ежиках не было: ремни, прицепленные к головной повозке, они держали в зубах. Во главе эшелона шагал высокий худой человек в широких кожаных штанах и меховом жилете, надетом на голое тело – он был экипирован в точности, как мой старый приятель Мэсэн, и вообще был похож на него, как родной брат: такой же лохматый, жилистый, загорелый, с внимательным настороженным взглядом и самодовольной улыбкой, старательно спрятанной в уголках губ.
– Это и есть караван? – недоверчиво спросил я Хэхэльфа.
– Ну да, а что же еще, по‑твоему? Парадный выезд Великого Рандана Таонкрахта ко двору Ванда? – ехидно отозвался он.
– А эти зверушки не надорвутся, если еще и мы взгромоздимся на одну из телег?
– Да ты что! Это же бухубаты! – Горячо запротестовал Хэхэльф. – Самые сильные звери на Мурбангоне, а может быть и во всем мире. Знаешь, сколько весит поклажа на этих телегах? Наш с тобой вес мало что изменит, поверь мне на слово!
– Не забывай: теперь я толстый, – усмехнулся я.
– Такое забыть невозможно! – фыркнул он. – Ничего, Ронхул Маггот, даже если бы ты полгода грыз курмду, без остановки… – он не договорил, потому что лохматый погонщик бухубатов поравнялся с нами, и Хэхэльф тут же приступил к переговорам.
Ребята торговались полчаса, не меньше. Я не вмешивался, а наслаждался – это был своего рода эстрадный номер, гениальная импровизация, достойная куда большей аудитории. Спорщики стоили друг друга! Я был совершенно уверен, что на самом деле Хэхэльфу глубоко по фигу, две, или три монетки отдавать предводителю каравана: я уже успел изучить своего друга и отлично знал, что его демонстративная прижимистость – всего лишь дань бунабскому воспитанию и лишний повод пошутить, заодно. Вот и сейчас парень торговался из любви к искусству, а не потому, что спорная монетка действительно имела для него какое‑то значение. А вот погонщик бухубатов, как мне показалось, относился к торгу куда серьезнее. Собственно говоря, именно поэтому он и проиграл спор: в конце концов Хэхэльф сунул ему две монетки, и парень принялся деловито разгружать одну из телег – вторую по счету. Первая и без того была почти пустой – очевидно, она предназначалась самому предводителю каравана. Через несколько минут он аккуратно распределил груз по остальным телегам и нетерпеливо буркнул: Йох! Залезайте! Мы не заставили просить себя дважды.
Поначалу поездка то и дело провоцировала меня на идиотское хихиканье: я все время представлял себе, как это должно смотреться со стороны: два толстых ежа волокут за собой тяжело груженые телеги, на одной из которых восседают взрослые, вооруженные до зубов мужики – бред пьяного мультипликатора, да и только! Кроме всего, бухубаты громко пыхтели, а их погонщик фальшиво напевал какую‑то идиотскую песенку, все время один и тот же куплет:
– У далекого Муммайха
есть жена – умна не очень.
Есть еще урэгов много
у Муммайха из Альгана… – потом он делал небольшую паузу и начинал сначала.
– Между прочим, это я сочинил, – гордо сообщил мне Хэхэльф.
– Да? – вежливо переспросил я. Если честно, на его месте, я бы не стал слишком гордиться таким поэтическим произведением. Скажу больше: я бы непременно позаботился, чтобы оно не стало достоянием широкой общественности. Но, с другой стороны, что я знал о местных поэтических канонах!
– Поэтому я и твержу этот куплет, как последний болван! – неожиданно сообщил лохматый погонщик. – Думаешь, я не узнал тебя, Хэхэльф из Инильбы? Я был в Пустой кружке у старого Аэлса, в ту ночь, когда ты победил в состязании сочинителей хулительных песен!
– Ну вот, – сказал мне Хэхэльф, – я же говорил, что в Земле Нао моя рожа всем знакома! – В его голосе звучали досада и гордость одновременно. – Все‑таки было бы неплохо, если бы ты вспомнил и что‑нибудь другое, парень, – добродушно проворчал он, обращаясь к погонщику.
– А вот что‑нибудь другое я буду петь за отдельную плату, – ухмыльнулся тот. – И учтите: мое молчание обойдется вам еще дороже. До Альгана путь неблизкий, небось раскошелитесь!
– Не обижайся, дружище, но боюсь, что лично я раскошелюсь очень скоро! – шепнул я Хэхэльфу. – Может быть ты действительно победил в том проклятом состязании, но слушать что бы то ни было по двадцать третьему разу – невозможно!
– Я и сам уже готов раскошелиться, – усмехнулся он. – Я написал хорошую хулительную песню, но этот парень отчаянно фальшивит! Самое обидное, что его даже убить нельзя: без него бухубаты разбегутся кто куда, и будем мы с тобой топать пешком!
– Слушай, а почему, собственно, эта песня считается хулительной? – осторожно поинтересовался я. – По‑моему, ничего особенно обидного в ней нет. Ну, говорится, что жена этого самого муммайха умна не очень, но ведь не сказано прямо, что она – дура.
– Вообще‑то, вполне достаточно, чтобы муж обиделся, – рассудительно заметил Хэхэльф. – Впрочем, ты прав: ничего такого, за что можно убить, в моей хулительной песне нет, да и в других обычно тоже. Эти застольные песни называются хулительными по традиции, в отличие от хвалебных застольных песен, которые превозносят своих героев до небес.
– А есть и такие? – улыбнулся я.
– Еще бы! Сразу видно, что ты недолго жил у своего приятеля Таонкрахта, а то наслушался бы… Впрочем, сам я таких никогда не писал: способов заработать на жизнь и без того хватает!
Неутомимые бухубаты, которых я про себя окрестил дюжиками, невольно слив воедино словосочетание дюжие ежики, везли нас вперед до самого рассвета. Временами их пыхтение заглушало даже фальшивое пение погонщика, который, впрочем, заткнулся совершенно бесплатно, после того, как Хэхэльф угостил его кусочком курмды. Пожевав сухое улльское пиво, он окончательно размяк, и мы разговорились, как старые приятели. Выяснилось, что парня зовут Дайст. Это дворянское, как сказал мне Хэхэльф, имя было единственным, что досталось ему от отца, какого‑то непутевого безземельного шархи – родословная Дайста оказалась почти точной копией родословной моего приятеля Мэсэна. Я окончательно убедился, что нормальные ребята в Земле Нао рождаются исключительно в результате холостяцких рейдов местной знати по спальням служанок. Дайст доверительно сообщил нам, что сам поймал, вырастил и выдрессировал своих бухубатов, еще когда был совсем мальчишкой. С тех пор его бизнес процветал: парень возил товары и случайных пассажиров, вроде нас, из Бондоха в Эльройн‑Макт, через всю Землю Нао; на обратной дороге он скупал по дешевке самых никчемных дерьмоедов у знакомых Мэсэнов, и продавал их хозяевам захолустных хуторов, до которых редко добираются крупные торговцы этим живым товаром. Помимо основного бизнеса, на сегодняшний день Дайст являлся владельцем нескольких домов для приезжих и одного трактира в порту. Я узнал, что он – далеко не единственный дальнобойщик в Земле Нао: только в Бондохе у него имелась чуть ли не дюжина конкурентов. Впрочем, работы пока хватало всем: торговля в порту процветала, богачи, живущие в глубине материка, жаждали приобрести редкие товары, а иноземные купцы, по большей части, были не великими охотниками самостоятельно путешествовать по здешним лесам, кишащим голодными разбойниками и нетрезвыми младшими сыновьями наосской знати – безземельными, бесстрашными и совершенно безбашенными…
– Вот таким ребятам, как Дайст, на руку моя затея! – шепнул мне Хэхэльф на рассвете, когда дюжики – вернее, бухубаты остановились, чтобы поесть и отдохнуть, а мы с изумлением поняли, что благополучно просвистели всю ночь, даже не вспомнив про сон, и принялись поспешно стелить свои одеяла на дне телеги: худо‑бедно, но мы с Хэхэльфом умудрились там поместиться, вытянувшись в полный рост, хотя я почувствовал себя настоящей шпротиной.
– Что ты имеешь в виду? – рассеянно спросил я.
– Владетельные сумасшедшие колдуны, вроде твоего Таонкрахта, только мешают им развернуться, – объяснил он. – О прочей знати я уже не говорю – чем мельче, тем больше проблем. Да и Ванд им ни к чему, – он поднял голову и спросил у нашего спутника: – Эй, Дайст, тебе Ванд очень нужен?
– Как шило в заднице, – равнодушно огрызнулся тот.
– Ну вот, видишь! – торжественно заявил мне Хэхэльф. – Что им нужно, так это простор и свобода действий. А заварушка, которую я собираюсь затеять, развяжет им руки… и расчистит для них территорию!
– Это называется буржуазная революция, – проворчал я. – Все будет очень здорово, пока не обнаружится, что все эти вольные огородники стали скучными бюргерами… А обнаружится это очень скоро. Пока все эти, как ты выражаешься, сумасшедшие колдуны портят им кровь, в их жизни есть хоть какая‑то романтика…
– Что ты несешь, Ронхул? – сонно пробормотал Хэхэльф. – Романтику ему, видите ли подавай… Могу тебя успокоить: пока под этой прекрасной землей бродят Урги, скучно никому не станет! А говорят, они бессмертные…
– Они сами тоже так говорят, – кивнул я.
– Ну вот. А еще есть Мараха Нод в горах, а в лесах за Эльройн‑Мактом эти твои грозные приятели Вуру… – и Хэхэльф уснул на полуслове.
Я смущенно подумал, что он умница, а я – дурак: этим таинственным миром правили чудеса, так что зря я начал молоть чушь насчет буржуазной революции и скуки, которую приносит благополучие. О скуке не могло быть и речи – даже тех скудных знаний о мире Хомана, которые были в моем распоряжении, должно было хватить, чтобы понять это с самого начала!
Хугайда, – нежно подумал я, призывая к себе самое восхитительное чудо этого мира. Произнести имя ветра вслух я не решался: рядом дрых Хэхэльф, в соседней телеге устраивался на ночлег предводитель каравана, а мне не хотелось посвящать в свои дела кого бы то ни было. К счастью, мой ветер принял это безмолвное приглашение: он заполнил собой мои сны, пересказать содержание которых я до сих пор не могу – даже самому себе…
Меня разбудило бодрое пыхтение дюжиков. Дайст уже проснулся и теперь кормил своих четвероногих помощников. Хэхэльфа тоже не было рядом: он сидел на земле, в нескольких шагах от нашей телеги, и деловито разводил огонь.
– Ты, как всегда, чемпион по спанью, Ронхул! – весело сказал он. – Знал бы ты, как я тебе завидую!
– Что‑то в последнее время ты слишком часто надо мной смеешься, – зевнул я. – Тут надо что‑то менять!
– А с чего ты взял, что я над тобой смеюсь? – удивился он. – Я тебе действительно искренне завидую: мне всю жизнь приходилось просыпаться не когда хочется, а когда надо, так что я утратил способность спать в свое удовольствие, даже когда обстоятельства этому не препятствуют – боюсь, навсегда!
– Ничего, – я попытался его утешить, – зато ты никогда не испытываешь дурацкое чувство вины перед всем человечеством, вскакивающим на ноги на рассвете – только потому, что ухитрился организовать свою жизнь таким образом, чтобы как можно реже просыпаться до полудня!
Он изумленно покачал головой – дескать, вот, оказывается, какие проблемы бывают у некоторых! – а потом любезно предоставил мне информацию о местоположении ближайшего ручья, в котором можно умыться. Щенки чару с веселым визгом устремились за мной, но Хэхэльф строго приказал им оставаться на месте. К моему величайшему изумлению, звери послушно прижались к голенищу его сапога. Очевидно, парень оказался прирожденным дрессировщиком.
Примерно через час мы закончили завтракать – Дайст умудрился приготовить какую‑то роскошную похлебку из дикорастущих плодов: не то суп, не то компот – и отправились в путь. Мои спутники с энтузиазмом грызли курмду, так что поездка проходила в теплой дружеской атмосфере. Я, правда, не решался составить им компанию: собственное отражение в ручье сегодня показалось мне по‑прежнему неумеренно щекастым, а самое главное – я ужасно боялся снова растранжирить восхитительную, неописуемую легкость, которая понемногу возвращалась ко мне. На этот раз неземные ощущения не обрушивались на мою голову, как беспощадная штормовая волна, а заполняли меня медленно, по капле, как дождевая вода садовую бочку – поначалу незаметно, но к концу лета непременно окажется, что бочка полна до краев…
Хэхэльф и Дайст, тем временем, сжевали столько сухого пива, что дружным хором исполнили песенку про Муммайха из Альгана. Их дуэт отличался от дуэта Паваротти – Доминго самым невыгодным образом… Покончив с этим эпохальным произведением, они тут же затянули следующее:
– Дом стоит, а рядом – цакка,
в этой цакке стонет Цуцэл.
Напоил вином хомайским
дерьмоеда – перепутал!
И поет об этом песню.
– Между прочим, эту песню тоже я написал, и она – про одного из слуг твоего приятеля Таонкрахта! Был там у него один дурачок, кравчий дерьмоеда, потом в лес сбежал – лукаво сообщил мне Хэхэльф.
– А ты что, знаком с Таонкрахтом? – удивился я. – Ты мне об этом раньше не говорил.
– Да ну тебя! – отмахнулся он. – Не обязательно быть знакомым с человеком, чтобы написать хулительную застольную песню о его слуге, или о нем самом. Вполне достаточно знать сплетни. Вот у нас на Халндойне есть один парень Эрберсельф Параларда, так он вообще никогда с Халндойна не уезжал, а хулительных песен написал больше, чем любой другой. Вот послушай!
И они с Дайстом тут же затянули новый куплет:
– Дом стоит, в нем спит гурэпло,
а хозяин – у соседа.
Спросит Гальт у Бэтэнбальда:
Где мы? – Знать, у Таонкрахта!
Таонкрахт споет, что дальше…
– Видишь, Ронхул, какая песня! – сказал мне Хэхэльф. – Думаешь, Эрберсельф Параларда был лично знаком с двухголовым дружком Таонкрахта? Да ничего подобного! Просто слышал о нем в порту, и все.
– А что такое гурэпло? – меня возбудило очередное незнакомое слово.
– То же самое, что альганское слово урэг, только на шантамонтском наречии… – он увидел, что я судорожно пытаюсь вспомнить, где уже слышал эти странные словечки, и снисходительно объяснил: – Просто одна из низших каст, такие уже вообще ничего не сображают…
– А какие еще есть касты? – я смутно припоминал, что мне уже читали лекцию на эту тему, но никак не мог собрать обрывки воспоминаний, разбросанные по укромным уголкам моей дырявой головы.
– Есть кы, бу и єлбы – эти даже глупее, чем урэги Есть жизгумы, тоже глупые, но работящие и хозяйственные, из таких получаются хорошие слуги. Есть еще лалаба – эти тоже дурачки, но поумнее прочих, к тому же, они обычно веселые… И еще есть ханара и хигги – эти нормальные ребята, часто куда нормальнее, чем их хозяева. Хотя окружение их, конечно, портит.
– Ясно, – улыбнулся я. – Жизгумы, урэги, лалаба – кто там еще?.. Подумать только, как у них все непросто!
Эти двое, тем временем, снова заголосили:
– Дом роняет камни в воду,
у причала лодки сгнили,
пьет Ибаэнт с бубэрами,
больше нету слов у песни!
– А это о ком? – полюбопытствовал я.
– А хрен его знает! О каком‑то нерачительном хозяине, – пожал плечами Хэхэльф.
Под утро я чувствовал себя так, словно снова сгрыз черт знает сколько курмды, хотя так и не прикоснулся к хэхэльфовым запасам. Впрочем, со мной и раньше то и дело такое случалось: с кем поведешься, так себя и чувствуешь… Одним словом, я слегка поглупел и здорово развеселился, словно действительно порядком захмелел. В какой‑то момент я поймал себя на том, что присоединился к своим спутникам, во всю глотку распевающим хулительные песни. А потом я так разошелся, что и сам решил создать какое‑нибудь эпохальное произведение в этом общедоступном жанре.
– По дороге едет парень,
он – Мэсэн, его все знают,
и штанами ему машут
все жизгумы из Эльройна
и урэги из Мактао.
А куда он едет, хмурый,
им, дурным, не догадаться!
– Вот здорово! – завистливо восхитился Хэхэльф. – Хорошо быть демоном: все‑то у тебя получается!
– Надо будет запомнить, – оживился Дайст. – Это же про Мэсэна, который живет на границе Альгана и Эльройн‑Макта, я его хорошо знаю. Вот он порадуется: до сих пор о нем никто не писал хулительных песен. И вообще про Мэсэнов никто не пел: не такие они важные персоны!
– А как ты догадался, что это именно про твоего дружка? – удивился я.
– Ничего себе! Чего тут гадать: кроме него нет альганских Мэсэнов, которые заезжают и в Эльройн, и в Мактао. А поскольку названия каст ты произнес так, как это принято в Альгане, ясно, что речь идет именно об альганском парне, – рассудительно объяснил Дайст.
Я не стал его разочаровывать и признаваться, что просто употребил первые попавшиеся слова, которые пришли мне в голову – это касалось и заковыристых наименований каст, и географических названий. Если Дайсту нравится думать, что я сочинил песню про его приятеля – на здоровье!
Дни сменяли друг друга с торопливостью школьников, забегающих в столовую за пирожками. По утрам мы спали, днем гуляли по лесу в поисках какой‑нибудь дикорастущей вкуснятины, которую можно бросить в котел с неизменно аппетитным варевом нашего умелого предводителя каравана, а от заката до рассвета бухубаты, которых я упорно именовал дюжиками, неторопливо волокли наш поезд вперед. Кажется, мое путешествие все‑таки вышло на финишную прямую, но эта прямая оказалась чертовски длинной!
Несколько раз мы видели местных разбойников, однажды они сопровождали нас до тех пор, пока не стемнело, неумело прячась в кустах, растущих вдоль дороги. Хэхэльфовы чару рычали на них, как самые настоящие сторожевые собаки и рвались из рук своего многострадального хозяина – поохотиться. Как он умудрился удержать этих грозных малышей – ума не приложу! Самое смешное, что старательные попытки разбойников слиться с пейзажем сопровождались такими громкими воплями – тут и глухой забеспокоился бы! Разбойники отнюдь не производили впечатление грозных противников. Оно и неудивительно: если верить моим попутчикам, все эти лесные банды состояли исключительно из беглой замковой прислуги, всяких там невменяемых бу, кы, єлб и урэгов, на которых я вдоволь налюбовался еще в те дни, когда был не то гостем, не то почетным пленником безумного альганского Рандана Таонкрахта… На нас эти вояки так ни разу и не попытались напасть. Дайст гордо заметил, что репутация у него в этих краях самая что ни на есть зловещая, а если учесть, что мы с Хэхэльфом тоже были не слишком похожи на барышень, которые отправились в лес собирать фиалки – неудивительно, что с нами никто не хотел связываться! Зато я получил море удовольствия, слушая, как переговариваются господа разбойники. У большинства из них были многоэтажные прозвища, в которых непременно упоминалось слово жопа. Мои спутники совершенно серьезно объяснили мне, что этого требуют законы Земли Нао: если уж человек стал разбойником, он не может носить нормальное имя, как у всех приличных людей, только какую‑нибудь идиотскую кличку унижающую человеческое достоинство, – как брякнул я после того, как целый день выслушивал их оклики: Обгаженная Жопа, Обмазанная Дерьмом, Великая Жопа, Крепкая Жопа, Рыжая Жопа, Подлая Жопа, Жопа Шире Задницы, и еще бесчисленное количество этих самых жоп.
– А если человек уйдет в банду, но не захочет, чтобы его называли какой‑нибудь жопой, а останется при своем прежнем имени, рано или поздно им заинтересуются Сох, – невозмутимо сообщил мне Дайст. – Так‑то им нет никакого дела до этой швали, в противном случае всех уже давно переловили бы… Но если ребята нарушат закон о праве на имя – все, хана!
– Им что, делать больше нечего, этим Сох? – изумился я. – Таонкрахт мне в свое время все уши прожужжал, какие они крутые. А потом я выяснил, что они просто следят, кто куда насрал… Теперь вот выясняется, что у них есть еще одно важное дело: следить, чтобы эти бедолаги почаще говорили друг другу гадости…
– Ничего ты не понимаешь, Ронхул, хоть и демон! – добродушно ответствовал Дайст. – А может быть именно потому и не понимаешь… Сох – они же просто слуги Ургов. А Урги, говорят, сбрендили еще до того, как ушли под землю. Представляешь, какие приказы может отдавать очень пьяный хозяин своим слугам? Ну а Урги – еще хуже чем пьяные. Одно слово – Мараха!
Я вспомнил огромных светящихся великанов Ургов, их подземные коридоры, пугающе пустые глаза, смутные тревожные речи, и с облегчением рассмеялся: иногда нет ничего лучше, чем поговорить о непостижимых вещах с каким‑нибудь здравомыслящим прагматичным умником вроде нашего предводителя каравана…
Путешествие продолжалось недели две, а то и больше: в какой‑то момент я сбился со счета, а потом так и не смог восстановить хронологию событий. Дорога, по которой мы ехали, была не Быстрой Тропой, а самой обыкновенной дорогой. На Быстрой Тропе бухубаты перестают слушаться, и не только они, а вообще все звери, – пояснил мне Дайст, – так что приходится выбирать: или ты идешь по Быстрой Тропе, или ты перевозишь грузы, третьего не дано!
Тем не менее, наступил вечер, когда я с удивлением выяснил, что пришла пора прощаться. Честно говоря, я уже так привык к нашему неторопливому странствию через леса Земли Нао, что начал полагать, будто оно будет продолжаться если не вечно, то еще очень‑очень долго. Поэтому оптимистическое заявление Дайста: ну все, ребята, мне – дальше, в Эльройн‑Макт, а вы приехали! – здорово меня удивило. К тому же, окружающий нас пейзаж был совершенно никудышним доказательством его правоты: лес оставался таким же густым и непроходимым, никакого замка поблизости не было видно, не было даже какой‑нибудь приличной дороги, вид которой свидетельствовал бы о том, что ею часто пользуются пешеходы – только узкая, едва различимая в сумерках тропинка ответвлялась от большой тропы, по которой ехал наш караван, и терялась в густой ярко‑красной траве. Хэхэльф тоже довольно растерянно оглядывался по сторонам.
– Эта тропинка наша – так, что ли? – недоверчиво спросил он.
– Ну да, – энергично кивнул Дайст. – Это самый короткий путь к Альтаону. Не знаю, как вы ходите, а я бы за день добрался, если бы был налегке… Нет, если хотите, я могу довезти вас до перекрестка с Быстрой Тропой, мы будем там дня через три. По Тропе вам прийдется идти всего полдня, но потом надо будет сворачивать на обыкновенную дорогу, и еще пару часов топать к воротам замка. По всему выходит, что кучу времени зря потеряете!
– Ты прав, – согласился Хэхэльф. – А эта тропинка, она что – прямо к замку нас выведет? Не заблудимся?
– Не заблудитесь, – заверил нас Дайст. – Она приведет вас прямехонько к замковой ограде, а там пройти немного вдоль стены, и выйдете к садовой калитке. Там и охраны никакой нет – во всяком случае, раньше не было. Я сам сколько раз по этой тропе Рандану товары возил!
– Тогда ладно, – кивнул Хэхэльф. И подмигнул мне: – Все, Ронхул, закончилась лафа! Истосковались небось плечи по дорожной сумке?
– А задница по палице – еще больше! – в тон ему проворчал я. – Знаешь, как она классно хлопает при ходьбе?
– Могу себе представить, – сочувственно хмыкнул Хэхэльф.
Мы быстренько разобрали свою поклажу, Хэхэльф бережно усадил за пазуху своих питомцев, слегка подросших и основательно растолстевших во время пути. Дайст обстоятельно проверил, не забыли ли мы чего, и слегка подтолкнул хворостиной бухубатов – дескать, пошевеливайтесь, ребята, пора в путь.
– Прощайте, ребята, – кивнул он нам. – Спасибо за курмду, Хэхэльф Кромкелет. Будете в Бондохе – заходите в Пьяного дерьмоеда, это моя забегаловка. Может быть, и меня самого застанете – тогда выставлю вам по кружке доброго Хомайского вина!
– Учти: я памятливый! – усмехнулся Хэхэльф. – Я теперь буду безвылазно сидеть в Бондохе, пока не дождусь твоей дармовой выпивки!
– Прощай, дружище, – сказал я. Уж мне‑то не светила вечеринка в Пьяном дерьмоеде – по крайней мере, у меня были совсем другие планы…
– Ты еще не разучился палицей махать? – бодро спросил меня Хэхэльф, когда мы остались одни.
– Надеюсь, что нет, а что?
– Да ничего, просто чует мое сердце: места здесь самые что ни на есть разбойничьи, – вздохнул он. – Нас‑то с тобой в этих лесах пока не знают, так что может и подраться прийдется.
– Ну, если прийдется, значит подеремся, – равнодушно ответил я. Еще недавно меня бы здорово напугала подобная перспектива: местные разбойники хоть и не производили впечатления грозных вояк, но ходили большими группами – по крайней мере, не по двое, это точно. Но в последнее время я чувствовал в себе невероятную силу – не физическую, а какую‑то иную, она дремала во мне и оставалось только ждать повода применить ее на практике. Самое замечательное, что я ни на секунду не сомневался в своих возможностях: к этому моменту я уже успел основательно подзабыть, что это за штука такая – сомнение…
Была бы задница, а приключения на нее всегда найдутся – если мне когда‑нибудь приспичит обзавестись фамильным гербом, я непременно напишу на нем эти слова! Всю ночь мы с Хэхэльфом бодро шагали вперед по тропинке, едва различимой в свете маленьких разноцветных лун. Все было спокойно, пока не взошло первое солнышко. Мы как раз начали подыскивать место для отдыха: за дорогу мы окончательно сменили режим, и теперь солнечные лучи навевали на нас сон, как на ночных птиц. И вот тут‑то из зарослей появились вооруженные люди в сиреневой одежде – порядком изношенной, но все еще вполне нарядной. Разбойников было немного: я насчитал пять человек. Среди них имелись одна пышногрудая рыжая дама, один темнокожий человек – на первый взгляд он был очень похож на самого настоящего африканского негра! – и один совершенно неописуемый тип, не то цивилизованный дерьмоед, не то просто оживший мертвец, во всяком случае, у него была сероватая кожа, голова безвольно болталась на болезненно длинной тонкой шее, а глаза оставались полуприкрытыми, даже когда это несчастье попыталось метнуть в нас дротик. Остальные двое разбойников показались мне ничем не примечательными личностями: точно такие же ребята с тусклыми глазами и мечтательно приоткрытыми ртами в изобилии бродили по замку моего приятеля Таонкрахта.
– Смотри‑ка, как они рано встали! – беззаботно удивился Хэхэльф, доставая из‑за пояса небольшую, но явно опасную для жизни окружающих секиру. До сих пор я не видел это оружие в деле, но ни на секунду не сомневался, что Хэхэльф худо‑бедно умеет обращаться со своей игрушкой.
Я даже рассмеялся от удовольствия, берясь за палицу. Можно было подумать, что я годами мечтал о сражении с альганскими разбойниками – и вот, сбылось наконец‑то! Собственный смех показался мне каким‑то жутким, как тявканье гиены в ночном лесу. Разбойники тут же начали пятиться. Варабайба говорил мне, что его оружие отпугивает потенциальных противников, но думаю, здесь его волшебные свойства были без надобности: на их месте я бы сам сделал ноги от такой странной парочки, как мы с Хэхэльфом!
Щенки чару, тем временем, умудрились выбраться из‑под куртки своего хозяина. С радостным визгом они вцепились в ногу серолицего разбойника: он находился ближе всех. Тот взвыл, но как‑то равнодушно, словно выполняя надоевшую обязанность. Глаза он так и не открыл. Его коллеги пустились наутек. Мы с Хэхэльфом не сговариваясь бросились за ними. Нами овладел настоящий охотничий азарт. Не то, чтобы мы действительно считали, что должны поймать и обезвредить этих перепуганных бедолаг, просто не могли отказаться от возможности поразмяться. Думаю, мы вели себя ничуть не разумнее, чем щенки, с энтузиазмом терзающие конечность несчастного разбойника, и без того едва живого. Дело кончилось тем, что мы поймали всех, кроме одного мужчины в почти новой сиреневой куртке. Он умудрился залезть на высокое дерево с толстым, совершенно гладким стволом – ума не приложу, как ему это удалось! Теперь дядя сидел на ветке метрах в десяти над землей и громко завывал от ужаса. Впрочем, я так разошелся, что был готов последовать за ним. Хэхэльф поймал меня за рубаху, когда я уже был у самого дерева.
– Зачем он тебе сдался? Пусть себе сидит, так смешнее. Особенно, когда он попробует слезть…
Я помотал головой, чтобы прийти в себя – так отряхиваются собаки, вылезая из воды. Мой охотничий азарт действительно был похож на воду: только что он накрыл меня, как самая настоящая волна, а теперь я чувствовал, как мой праведный гнев разлетается в стороны, подобно тяжелым брызгам какой‑нибудь вязкой жидкости, вроде киселя.
– А на фига мы их вообще ловили? – весело спросил я Хэхэльфа. – Или ты собираешься взять их в рабство и продать на каком‑нибудь рынке?
– Можно, конечно, – невозмутимо согласился он. – Только таскаться неохота с этими болванами… Отпустить их, что ли? Они теперь пуганые, будут сидеть в лесу тише норных чечубечу.
– Можно и отпустить, – кивнул я. – Все лучше, чем за собой таскать.
Разбойники, которым хозяйственный Хэхэльф успел хорошенько связать ноги, смотрели на нас во все глаза, не веря в свою удачу. В связке они были похожи на огромный нелепый букет сирени.
– А то может съедим? – подмигнул мне Хэхэльф. – Давненько мы с тобой свежего мяса не ели, Ронхул!
Банда сиреневых отреагировала на его предложение тихим отчаянным воем.
Как ни странно, слова Хэхэльфа не показались мне шуткой. В то же время они меня совершенно не шокировали. Более того: я всерьез задумался над его предложением.
– Да ну их, – наконец сказал я, – резать, свежевать, жарить – это же до вечера работы! А я спать хочу.
– Я тоже, – согласился он. – Ну что, отпустим?
Разумеется, мы их отпустили. Сиреневые скрывались в лесу с такой невероятной скоростью, словно у них имелись небольшие, но мощные реактивные двигатели. Хэхэльф не отпустил только чернокожего. Да тот и сам не порывался убегать. Спокойно сидел на траве и изучающе сверлил нас большими круглыми глазами небесно‑голубого цвета – в сочетании с темно‑коричневой кожей они производили неизгладимое впечатление.
– Этот – не какой‑нибудь альганский урэг, а нормальный парень, из хо, что живут где‑то на Оша, если я ничего не перепутал, – объяснил он мне. – И как его сюда занесло? Сейчас попробую с ним поговорить… Только отойдем подальше отсюда, а то эти вопли кого хочешь с ума сведут, – он имел в виду несчастного разбойника, застрявшего на вершине дерева надолго – если не навсегда.
Темнокожий хо говорил на кунхє гораздо лучше, чем я по‑бунабски. То есть, выступать с торжественной речью на коронации очередного Ванда ему бы вряд ли позволили, но объясниться с ним оказалось вполне возможно. Пока мы перекусывали перед сном, Са Усдана Па, как его звали, сбивчиво поведал нам драматическую историю своей одиссеи. Оказалось, что он был одним из первых моряков народа Хо, решившимся на большое морское путешествие. Лодки, по его словам, у них были хорошие и легкие в управлении, просто его соплеменники никак не могли взять в толк: зачем куда‑то ехать? Поначалу все шло хорошо: парень в одиночку благополучно добрался до Халндойна, продал там какие‑то ковры, о которых он говорил с такой горделивой нежностью, с какой счастливые матери рассказывают подругам о своих детях, хорошо устроившихся в жизни. Потом Са Усдана Па отправился в обратный путь, и вот тут‑то начались несчастья. Сначала на его лодку напали страмослябские пираты, которые, впрочем, смертельно испугались темной кожи Са Усдана Па, не стали брать его в плен, а в тот же день высадили на каком‑то пустынном побережье. Буквально на следующий день на этом побережьи появились уллы, так что бедняга Са Усдана Па снова оказался в плену. Впрочем, это несчастье тоже было недолгим: уллы накормили его курмдой, после чего Са Усдана Па принялся распевать свои песни. Уллы были настолько тронуты его вокальными данными, что довезли парня до Бондоха, дали немного денег на дорогу, пожелали удачи и отправились по своим делам. И тут Са Усдана Па совершил роковую ошибку: зашел перекусить в портовый трактир, хозяин которого тут же опоил его каким‑то снотворным и спрятал у себя в подвале: этот тип специализировался на торговле заплутавшими путниками, особенно такими экзотическими: в последнее время знать Земли Нао старалась иметь побольше слуг‑иностранцев, это считалось особым шиком. Так Са Усдана Па попал в замок моего знакомого Таонкрахта. Жизнь там показалась ему настолько невыносимой, что он воспользовался первым же предложением одного из слуг удрать в лес вместе с ним, его сестрой и зятем: они как раз украли из хозяйского гардероба старую одежду запретного для слуг сиреневого цвета и теперь очень боялись угодить в цакку. В то же время, ребята мечтали примерить обновку – да уж, нечего сказать, проблема! Са Усдана Па думал, что оказавшись в лесу, найдет дорогу на побережье, но пока еще не успел: они удрали из замка всего дней двадцать назад, и он как раз начал с ужасом понимать, что не знает, в какую сторону следует идти, и возможно никогда в жизни не выберется из этого непроходимого леса.
– А этот серолицый – кто он‑то был? – с любопытством спросил я.
– Са Усдана Па не знает, – печально сказал наш пленник. – Никто не знает. Он сам не знает. Его сюда продали какашки кушать, а он какашки кушать не хочет. И работать не хочет. Ничего не хочет, только спать! – интонации Са Усдана Па свидетельствовали о том, что его глубоко огорчает поведение бывшего соратника.
– Наверное, какой‑нибудь дикий хурмангара, из которого так и не получился дерьмоед, – зевнул Хэхэльф. – Их на Мурбангоне много… Ладно, Са Усдана Па, считай, что тебе понемногу начинает везти. По крайней мере, я могу показать тебе дорогу до Бондоха и дать лук со стрелами: у меня есть один лишний. Моли своего бога, чтобы берег тебя по пути от твоих коллег, разбойников – тут я помочь не могу! Лучше всего иди по ночам, а днем где‑нибудь прячься: насколько я знаю, на воле разбойники ведут тот же образ жизни, что и прежде: встают на рассвете, идут спать на закате… Авось, пронесет! А в Бондохе спросишь, где стоит Чинки Хэхэльфа Кромкелета. Если его не будет, значит ушли в Сбо, подожди несколько дней – скоро объявятся. Ночуй в Пустой кружке – там хозяин надежный мужик, живым товаром не приторговывает. Если старик будет требовать денег, или кричать, что у него нет места, сошлись на меня: до сих пор моих приятелей старый Аэлс на улицу не гнал. Скажи ему, что я скоро вернусь и с ним рассчитаюсь. А дождешься Чинки – спроси там моего побратима Хатхаса. Расскажешь ему свою историю, не забудь добавить, что я прошу его тебе помочь. Хатхас в Бондохе всех знает – глядишь, пристроит тебя на какой‑нибудь корабль, который идет в сторону Оша… А теперь посиди рядом с нами и покарауль – чтобы никаких неожиданностей, пока мы спим.
Темнокожий Са Усдана Па чуть не плакал от радости. Он честно стерег наш сон, а незадолго до заката мы распрощались, и парень отправился туда, откуда пришли мы с Хэхэльфом.
– Думаешь, он доберется до Бондоха? – с сомнением спросил я.
– А почему нет? Парню в последнее время здорово не везло, а любая черная полоса рано или поздно заканчивается, – оптимистически заявил Хэхэльф. – Главное – ухитриться дожить до того момента, когда снова начнет фартить!
– А чего ты с ним так возился? – с любопытством спросил я. – Просто из добрых побуждений? Или есть другие причины?
– Всего понемножку, – он пожал плечами. – Понимаешь, Ронхул, во‑первых я ему искренне сочувствую. Говорят, хо – весьма просвещенный народ, к тому же склонный к лености и неге. Поэтому они так редко добираются до наших мест: им и дома неплохо живется, а от добра добра не ищут. Этот везунчик Са Усдана Па – редкое исключение, наверное такой же прирожденный бродяга, как я сам… И вдруг такого изнеженного парня заносит в Землю Нао, он попадает в рабство – случайно, по незнанию местных обычаев – и оказывается среди этих безнадежных болванов – ты же сам на них насмотрелся, верно? Да еще и такой хозяин как Таонкрахт – представляешь? Конечно, я рад ему помочь! Скажу больше: если бы у нас с тобой было не такое неотложное дело в Альтаоне, а какие‑нибудь пустяки вроде обычной торговли, я бы с удовольствием проводил его до Бондоха и пристроил бы на корабль к какому‑нибудь удачливому капитану – на что и тратить свое время, как не на помощь заплутавшим странникам! А что касается других причин… Не знаю, что ты имел в виду, но в глубине души я действительно надеюсь, что этот парень вернется домой и скажет своему богу Мотеоке, что его здорово выручил Хэхэльф Кромкелет из Инильбы. Я слышал, у этих хо тоже имеется свой собственный бог по имени Мотеоке. Говорят, он состоит с ними в таких же теплых отношениях, как Варабайба с бунабами. Не то чтобы мне это действительно так уж позарез нужно, но… Понимаешь, Ронхул, если уж я живу в мире, где так много могущественных богов, лучше постараться быть в хороших отношениях со всеми, если это возможно. Мало ли что… – неопределенно закончил он.
Я задумчиво молчал, потрясенный его житейской мудростью.

Глава 14
Ахамстольф Эбенгальф

Была уже глухая ночь, когда мы неожиданно уперлись в высокую стену. Как и обещал Дайст, мы быстро нашли маленькую калитку. Она была заперта, но пара ударов хэхэльфовой секиры быстро исправила это досадное недоразумение. Мы вошли в двор и остановились: теперь следовало решить, что мы будем делать дальше. Некоторое время мы с Хэхэльфом вяло предлагали друг другу возможные сценарии развития событий, но я уже знал, что сценарии не понадобятся.
– Подожди, дружище, – мягко сказал я Хэхэльфу. – Ничего не надо придумывать. Просто оставь меня одного ненадолго, ладно?
– Мне выйти за ограду? – деловито спросил он.
– Да, наверное так лучше, – согласился я. – Я тебя позову, когда буду готов.
– Ладно, – серьезно согласился он. – Тебе решать, Ронхул Маггот, – и он выскользнул за калитку, напоследок не удержавшись от ехидной реплики: – Страсти‑то какие!
Оставшись один, я позволил себе расслабиться – всего на несколько секунд, просто вдыхать упоительно свежий ночной воздух и улыбаться идиотской ухмылкой абсолютно счастливого человека. А потом я заорал во весь голос, весело и бесшабашно – как звал в детстве во двор друзей, живущих на каком‑нибудь далеком от земли этаже: Хугайда! Я вложил в этот крик все, что у меня было: благодарность за чудеса, которые успели со мной случиться по милости этого древнего ветра, и смутную надежду на возвращение домой – в мир, который я уже начал забывать, и холодную, но какую‑то веселую злость на виновника всех моих приключений Таонкрахта, и свою благоприобретенную, незнакомую мне до сих пор отчаянную храбрость человека, которому нечего терять – не так уж много, конечно…. но не так уж и мало, если быть честным до конца!
А потом я узнал, что имели в виду Урги, когда говорили мне: ты поймаешь нужный ветер, или он поймает тебя, так тоже бывает, – потому что на сей раз мой ветер поймал меня по‑настоящему – я и опомниться не успел, а он переполнил легкие, просочился в кровь и ударил в голову – так, что от меня не осталось даже воспоминаний…
– Хэхэльф! – крикнуло счастливое, легкое и могущественное существо, которым я стал. – Ты тут еще, дружище? Пошли, повеселимся!
– Пошли, – лаконично ответил он откуда‑то из‑за моей спины. – Эк ты разошелся, Ронхул Маггот, аж глаза светятся! Ты уверен, что я тебе не помешаю?
– Уверен, – улыбнулся я. – Кто‑кто, а ты – ни в коем случае! Идем, идем!
Я пересек сад так уверенно, словно с детства знал каждый его уголок. Ударом ноги вышиб какую‑то хлипкую дверцу – она вела на кухню. Хэхэльф не отставал от меня ни на шаг. Я не отказал себе в удовольствии раскидать все горшки и котлы, попадающиеся на нашем пути: всю жизнь мечтал устроить хороший погром на чужой кухне, а тут такая оказия! Так что наши следы были обагрены пряными соусами, как следы каких‑нибудь разбушевавшихся ландскнехтов – кровью мирного населения.
– Хорошо питается альганский Рандан, – одобрительно заметил Хэхэльф, на ходу слизывая какую‑то ароматную кляксу с лезвия своей секиры. – Куда теперь?
– В парадный зал! – хищно усмехнулся я. – Таонкрахт небось веселится в компании очередного соседа… Ничего, я ему помогу протрезветь!
Я так и не научился ориентироваться в лабиринтах таонкрахтовых коридоров, пока был его гостем. Плевать: сейчас я мгновенно нашел дорогу в гостиную Таонкрахта, словно это был мой собственный замок. Где это видано, чтобы ураган заблудился в коридорах дома, оконные стекла которого только что со звоном рассыпались под его неумолимым напором?! А я и был чем‑то вроде урагана, но у меня имелось одно преимущество перед этим замечательным природным явлением: моя сила не ослабевала с течением времени – по крайней мере, пока… Чутье меня не подвело: Великий Рандан Альгана, Муммайх всех Руи Земли Нао, мой бывший земляк и заслуженный средневековый алхимик Конм Таонкрахт торжественно восседал во главе своего безбрежного стола. Рядом устроился двухголовый Гальт‑Бэтэнбальд, а возле него притулилась нарядная девица, такая же двухголовая, как он сам. Счастье, что я не видел ее раньше, когда моя психика была куда более ранимой, чем сейчас! Кроме этих чудес природы за столом сидел еще один дядя, неопределенного возраста блондин с голубыми глазами и неожиданно смуглой – или просто загорелой – оливковой кожей, закутанный в длинный синий плащ – поначалу я не обратил на него никакого внимания, только отметил, что у этого типа, слава богу, всего одна голова – ну хоть у кого‑то с этим все в порядке!
– Маггот, ты наконец‑то вернулся! – Таонкрахт пошатываясь приподнялся из‑за стола нам навстречу. – Вижу, теперь ты в полном порядке! А я‑то уже начал беспокоиться: ты так долго оставался в гробнице, и не прикасался к воде и пище, которую оставляли для тебя у входа мои слуги… А это кто с тобой? Еще один демон?
Я начал хохотать и долго не мог остановиться. Мало того, что этот болван был уверен, что я не покидал его склеп, он еще и Хэхэльфа за демона принял! Хэхэльф тоже улыбнулся краешком рта, а незнакомец в синем плаще смотрел на нас во все глаза – скорее изучающе, чем испуганно. Впрочем, его жесткое волевое лицо совершенно не годилось для того, чтобы изображать страх.
– Окажите честь, господа демоны, составьте нам компанию. А потом побеседуем у меня в кабинете, хорошо? А если у вас нет охоты пировать, мы можем отправиться в мой кабинет прямо сейчас, – в голосе Таонкрахта звучала тревога. Кажется, он очень боялся, но не меня самого, а того, что я заведу разговор о его претензиях на бессмертие и могущество при посторонних. Я решил поиграть на его нервах: почему бы не доставить себе удовольствие по полной программе?
– Поговорим здесь, – твердо сказал я. – Я обдумал твою просьбу, Рандан, и вот что я тебе скажу… – я не отказал себе еще в одном маленьком удовольствии: продемонстрировал Таонкрахту свою руку с вытянутым вверх средним пальцем. То ли слияние с ветром не пошло на пользу моим манерам, то ли я всю жизнь был таким хамом и просто старательно скрывал сей прискорбный факт от окружающих – до сих пор не могу разобраться! Правда, Таонкрахт не понял значение этого жеста: он только растерянно смотрел на меня, изредка моргая своими блеклыми глазами, выпученными, как у глубоководной рыбы.
– Какой он хорошенький, правда, Боэсда? – внезапно спросила одна девичья голова у второй.
– Он – просто прелесть, Бэтэна! – сгладилась вторая. – Представляешь, если бы у него была еще одна голова, с такими же чудными глазками!
– Да, это было бы великолепно, – вздохнула первая. – Нет в мире совершенства, милая… Но по‑моему, он и с одной головой хорош!
– Хорош, не буду спорить, – подтвердила ее сестренка.
– Цыц обе! – пробурчала одна из голов Гальта‑Бэтэнбальда.
– Но папа, мы влюбились! – хором защебетали эти изумительные барышни. – Мы его хотим!
Теперь расхохотался Хэхэльф.
– Ты отмщен, Ронхул! – сквозь смех выговорил он. – А привередливые бунабские красотки посрамлены! Можешь спать спокойно: некоторые женщины тебя все‑таки любят…
– А этот тоже ничего! – внимание двухголовой барышни переключилось на Хэхэльфа. Он поспешно заткнулся и с деланым равнодушием отвернулся в сторону. Кажется, ему тоже не очень улыбалась перспектива такого любовного приключения.
– Ничего, но первый лучше, – безапелляционно заявила вторая голова. – Такой славный! Посмотри, какие у него губки!
– Боэсда, Бэтэна, цыц, кому сказал! – хором прорычал Гальт‑Бэтэнбальд.
– Может быть мы все‑таки перейдем в кабинет? – снова спросил Таонкрахт. Он тихо икнул от избытка чувств и попробовал выбраться из‑за стола. Эта попытка оказалась неудачной: бедняга запутался в собственных нарядах и тяжело грохнулся обратно в кресло.
– Мне и здесь нравится. Столько красивых женских голов! – ядовито сказал я.
– Мы ему тоже нравимся, папа! – победно заголосили Боэсда и Бэтэна, или как их там… – Давай возьмем его к себе! Такой хорошенький демон!
– Дядя Конм не отдаст, – мрачно буркнула одна голова их папеньки.
– На кой он нам сдался? – проворчала другая. – Он же голодранец, хоть и демон: ни замка, ни слуг, даже одет как халндойнский бродяга!
– Слушай меня внимательно, Конм Таонкрахт, – я был вынужден перейти на пафосный рев – просто, чтобы перекрыть этот гвалт. – Я долго думал над твоей просьбой…
– В кабинете нам будет удобнее! – простонал он.
– И решил, что не нужны мне ни твоя паршивая душа, ни паршивые души твоих паршивых слуг и не менее паршивых соседей! – Громовым голосом заключил я. – Сделка не состоится! А теперь отправляй меня домой, и не вздумай врать, что этого нельзя сделать, я знаю, что можно!
– Домой?! – взвыл Таонкрахт. – Ты не в себе, Маггот! Сначала ты должен заключить со мной сделку, ради которой я тебя вызвал!
– Только в том случае, если захочу. А я не хочу! – до сих пор не понимаю, как мне удавалось так орать. – А не отпустишь – тебе же хуже. Я от твоего замка камня на камне не оставлю!
– Только попробуй! – на мое несчастье, Таонкрахт был смертельно пьян, а поэтому храбр, как берсерк. – Ничего, ничего, я заклинал демонов, когда ты пешком под стол ходил, и с тобой справлюсь! – гордо добавил он.
Интересно, как это он себе представляет: демон – и вдруг пешком под стол?! – весело изумился я.
– Такой хорошенький, и такой сердитый! – жизнерадостно щебетали тем временем головы влюбленной барышни. – Иди лучше к нам, мы тебя приласкаем!
– А ведь, чего доброго, приласкают! – ехидно шепнул мне Хэхэльф. – Лучше уж начинай бузить!
Его слова подействовали на меня как приказ командира на дисциплинированного солдата. Я воздел руки к потолку и с силой выдохнул воздух из легких. Честно говоря, я сам не ожидал такого эффекта! Замок задрожал, словно началось землетрясение, а из моего рта вырвался самый настоящий смерч, темный, подвижный, и как мне показалось, живой. Впрочем, он обладал скорее веселой, чем разрушительной силой: смерч с видимым интересом покрутился над столом, потом решительно смешал в кучу посуду и объедки и вывалил эту кучу на голову гостеприимного Таонкрахта. Тот зарычал, выбираясь из‑под груды мусора, и устремился к дальней стене зала, на которой было развешано его оружие. Я затопал ногами по полу – уж не знаю, какой эффект я надеялся произвести, но замок действительно снова задрожал, на сей раз я явственно услышал, как падает мебель в соседних комнатах. В коридоре визжали слуги. Гальт‑Бэтэнбальд тщетно пытался подняться из‑за стола, а его двухголовая дочка смотрела на меня восхищенными взглядами влюбленных женщин. Незнакомец в синем плаще сохранял олимпийское спокойствие: он только немного отодвинулся от стола, чтобы на него ничего не упало, и с заинтересованным видом ждал развития событий.
Таонкрахт, тем временем, добрался до стены и теперь отчаянно дергал за черенок свою знаменитую Метлу Рандана – вообще‑то, снять ее было проще простого, но у пьяных людей вечно возникают проблемы с предметами материального мира. Я понял, что этот дядя всерьез собирается побить меня метлой, как пьяный дворник расшалившегося мальчишку, и снова расхохотался: слишком уж все это было дико!
– Лучше держись подальше от него, – сквозь смех шепнул я Хэхэльфу. – Мне рассказывали, что Метла Рандана – страшная штука. Я‑то демон, а тебе точно не стоит к нему соваться!
– Я и не собираюсь, – кивнул он, отступая к дверному проему. – Скажу тебе больше: если он на меня попрет, я и в окно выпрыгнуть не постесняюсь!.. Кстати, Ронхул, мне очень интересно: а что будет, если ты стукнешь кулаком по столу?
Я тут же попробовал и остался доволен результатом: с потолка посыпалась штукатурка, а за окном почему‑то начали сверкать молнии: уж они‑то мне явно были без надобности, но я с детства отличался любовью к дешевым эффектам…
– Все равно он прелесть! – упрямо твердили головы Боэсды‑Бэтэны, пока Гальт‑Бэтэнбальд силой выволакивал свое любвеобильное чадо из гостиной. Когда эти двое… – или четверо! – наконец скрылись в темноте коридора, я почувствовал непередаваемое облегчение: сейчас я ни черта не боялся, конечно… и все же у двухголовой барышни был неплохой шанс обратить меня в бегство, если бы она набросилась на меня с поцелуями!
Незнакомец в синем плаще наконец поднялся со стула, но он не собирался эвакуироваться, напротив – подошел поближе и вежливо спросил у меня:
– Прошу прощения, господин Маггот, но в чем, собственно, состоит твоя проблема? Конм вызвал тебя, а теперь не хочет отпускать, я правильно понял? На него это похоже! Имей в виду: я буду рад предложить тебе свою помощь… Кстати, в отличие от старины Конма, я пока еще ни разу не путал слова в заклинаниях! А вот Альтаон разрушать не нужно. Замок‑то хорош, самый лучший в Альгане, здесь бы еще хозяина сменить…
Ох, лучше бы он еще немного помолчал! Этот замечательный дядя подарил мне надежду, да нет, какую там надежду – самую настоящую уверенность в том, что все уладится. Я посмотрел на него с удивлением и благодарной улыбкой, и этого короткого замешательства оказалось достаточно, чтобы мое могущество ушло от меня – словно и не было ничего. Я был совершенно уверен, что теперь могу стучать кулаком по столу до посинения: никаких природных катаклизмов за этим больше не последует… Не совсем вовремя: на меня несся совершенно пьяный Таонкрахт с Метлой Рандана наперевес и выпученными от злости белобрысыми глазами.
Ничего страшного, парень, зато у тебя по‑прежнему имеется палица Варабайбы, – сказал я сам себе, – и еще твоя грозная репутация – не так уж мало, если подумать!
Так что я встретил Таонкрахта во всеоружии: с гуки‑драбаки наперевес. Представляю себе, как это выглядело! Терпеть не могу фотографироваться, но эту батальную сцену я бы с удовольствием запечатлел, чтобы повесить снимок в собственной гостиной. Так или иначе, а я был уверен в себе: во‑первых, я здорово надеялся, что убойная сила Метлы Рандана не распространяется на пришельцев из других миров, а во‑вторых, бедняга Таонкрахт был настолько пьян, что с ним справился бы и младенец. Самое смешное произошло в последний момент: Таонкрахт окончательно утратил ориентацию и вместо меня почему‑то попер на незнакомца в синем плаще. Хэхэльф благоразумно скрылся в дверном проеме – от греха подальше. Обладатель синего плаща ловко уклонился от опасной метлы. Его лицо налилось кровью: думаю, ему ошибка Таонкрахта совсем не показалась забавной!
– Ну, Конм, это уж слишком! На кого метлой машешь, старый придурок?! – прорычал он, извлекая из‑под плаща какое‑то экзотическое оружие, больше всего похожее на большой совок для мусора из сверкающего драгоценного металла.
Таонкрахт, тем временем, осознал свою ошибку и развернулся, чтобы все‑таки добраться до меня. Я покрепче вцепился в палицу. Но мне так и не довелось продемонстрировать навыки обращения с оружием: дядя в синем плаще одним прыжком настиг Таонкрахта и со всей дури обрушил на его голову свой совок. Таонкрахт тут же замер на месте, словно они вдруг затеяли детскую игру, в которой ведущий кричит: морская фигура замри!
– Все, Конм, допрыгался! – мрачно сказал победитель. – Ванд меня, конечно, за эту драку по головке не погладит… А, плевать на Ванда: у меня не одну сотню лет на тебя руки чесались!
– Знаменитая Лопата Эстєра? – я вспомнил поучительную лекцию Альвианты о местном общественном устройстве и наконец‑то сообразил, с кем имею дело. – Так ты – Эстєр?
– Ахамстольф Эбенгальф, Большой Альганский Эстєр, к твоим услугам, Маггот, – церемонно представился он. Теперь я получил возможность как следует разглядеть своего нового знакомого. Наверняка он был старше, чем мне показалось сначала, хотя на его смуглом лице почти не было морщин, только резкие складки, очерчивающие жесткий тонкогубый рот и еще одна глубокая вертикальная борозда пересекала высокий прекрасно вылепленный лоб с мощными, как у императора Нерона, надбровными дугами. Его лицо было суровым, волевым и неулыбчивым, как портрет какого‑нибудь средневекового инквизитора – еще немного, и вышел бы перебор, суровость могла бы стать карикатурной, но дело спасали веселые искорки, пляшущие в голубых глазах и почти трогательная ямочка на подбородке
– А меня зовут Ронхул, – я слегка опустил голову – при желании это могло сойти за поклон. – Или Ронхул Маггот – как тебе больше нравится…. А он теперь всегда будет так стоять? – с любопытством спросил я, кивая в сторону окаменевшего Таонкрахта.
– К сожалению, нет. Но дней десять простоит, это точно: у меня хороший удар! – самодовольно усмехнулся Эбенгальф. Обнаружилось, что у него и на щеках ямочки имеются, так что улыбка превращала его в совершеннейшего симпатягу. – Зови своего друга, выпьем за такое дело! А потом поедем ко мне в замок. Ты хочешь покинуть этот мир, я правильно понял? Сделаем! Я, собственно, за этим сюда и приехал. Мне повезло: тебя, оказывается, не надо уговаривать, да и его, – он кивнул на оцепеневшего Рандана, – теперь тоже уговаривать не придется…
– Ты за этим сюда приехал?! – изумился я. – Как это может быть?
– Наш Ванд узнал, что Таонкрахт призвал к себе демона – то есть, тебя! – и велел мне приехать сюда, разнюхать, что и как, попробовать договориться с Ранданом и, если получится, отправить тебя обратно. Кроме меня, считай, некому: мы с этим красавцем, – он снова ткнул пальцем в сторону Таонкрахта, – последние хранители древних знаний, прочие уже давно ни на что не годятся…
А какое дело вашему Ванду до меня? – удивился я. – Что, законы Земли Нао защищают права заблудившихся демонов?
– Да нет, нашему молодому Ванду вообще все до одного места, кроме, разве что, баб, – ухмыльнулся Эбенгальф. – Но ему Сох кровь портят: Урги велели им навести порядок в Альгане, а убивать тебя запретили. Так что их начальство, Зиг‑злики, пришли к Ванду, целых шесть штук сразу, сидят у него безвылазно, канючат, чтобы он разобрался со своим альганским Ранданом.
– Говоришь, Урги меня убивать не велели? Так мило с их стороны! – усмехнулся я. Вот уж не ожидал, что ребята решат меня подстраховать…
– Пошли выпьем! – Эбенгальф, не дожидаясь меня, направился к столу. – Дело, считай, сделано. Йох! Унлах!
– Ничего себе! – изумленно сказал Хэхэльф. Он замер на пороге и немигающим взглядом смотрел на Таонкрахта, застывшего в совершенно неестественной позе. – Сколько слышал про Лопату Эстєра, а в деле никогда не видел!
– Это твой друг? – спросил меня Эбенгальф.
– Самый лучший! – твердо сказал я.
– Тогда возьмем его с собой, если он не против, – кивнул он.
– Куда это вы меня возьмете? – подозрительно осведомился Хэхэльф.
– В гости к Эстєру Эбенгальфу, – объяснил я. – Он говорит, что знает нужное заклинание, представляешь? И готов отправить меня домой: ему Ванд велел.
– Ну вот все и утряслось, – удовлетворенно заключил Хэхэльф. – За такое дело грех не выпить!
– И я о том же, – добродушно проворчал Эбенгальф. – А твой дружок, Маггот, все тормозит!
– Ронхул недавно курмды обожрался, – ехидно сказал Хэхэльф. – С тех пор и тормозит – когда надо, и когда не надо!
Они дружно заржали, как старые приятели, а я уселся в опустевшее кресло Таонкрахта, положил голову на руки и уставился в темноту под своими прикрытыми веками: сейчас, когда я уже почти стоял на пороге утраченного дома, у меня не осталось сил, чтобы этому обрадоваться, я мог только молчать и улыбаться. Хорошо хоть без слез обошлось…
– Эй, Маггот, пора ехать! – настойчиво сказал Эбенгальф какое‑то время спустя. – Путь неблизкий, даже по Быстрой Тропе. Да и что мы тут забыли? Выпивка у меня в замке тоже есть – и между прочим, не такая дрянная, как у этого скряги Конма!
– Да, идем, – я поднял голову, кое‑как разлепил глаза, но не мог заставить себя покинуть кресло: оно казалось таким мягким и уютным, а мое тело ныло так, словно меня весь день били не слишком злые, но трудолюбивые крестьяне.
– Поднимайся, Ронхул! – Хэхэльф нетерпеливо дергал меня за рукав. Потом он что‑то вспомнил, оскалился до ушей – видели бы его сейчас друзья бунаба! – и ехидно добавил: – Или ты хочешь дождаться Боэсду‑Бэтэну? Она еще в замке: во всяком случае, со двора никто не уезжал. Небось, караулит тебя у выхода.
– Ох, спасибо, что напомнил! Пошли, ребята, – я стремительно вскочил с кресла, откуда только силы взялись!
По коридорам замка я летел, как стрела, выпущенная из лука. Заливистое ржание Хэхэльфа и нашего нового приятеля Эбенгальфа сопровождало меня всю дорогу. Ничего, – думал я, – пусть смеются, лишь бы не подпустили ко мне эту двухголовую девчонку, в случае чего. Я же визжать буду, если она… они… полезут ко мне с поцелуями!
К счастью, ни любвеобильная Боэсда‑Бэтэна, ни ее угрюмый двухголовый отец не повстречались на нашем пути. Только многочисленные слуги Таонкрахта, да и те поспешно разбегались от нас по сумрачным коридорам – совсем как тараканы после того, как на кухне включили свет. Наконец мы вышли во двор, освещенный только светом последней заходящей луны.
– Поедете на хухтах моих оруженосцев. А ребята пойдут пешком. Ничего, к вечеру доберутся, они у меня шустрые, – решительно сказал Эбенгальф, когда мы подошли к невысокому навесу, под которым были привязаны верховые животные, смутно напоминающие лам – точно на таком же разъезжала по своим владениям моя подружка Альвианта.
Я не стал говорить ему, что никогда не ездил верхом. И вообще я решил не волноваться по этому поводу. Честно говоря, я был совершенно уверен, что справлюсь: в конце концов, в последнее время мне постоянно приходилось делать вещи, которых я никогда прежде не умел. Поэтому я просто внимательно посмотрел, как ловко забираются в седла мои спутники, а потом постарался воспроизвести их действия. Разумеется, у меня все получилось – иначе и быть не могло! Оказалось, что шаг у хухта на удивление ровный, нрав – флегматичный и добродушный. Именно то, что требуется начинающему наезднику!
– Через пару часов приедем в замок, гульнем немного, потом отдохнем, – деловито говорил Эбенгальф, – а ночью я открою тебе Врата, – у него был тон человека, диктующего секретарю свой бизнес‑план. – Только смотри, не передумай, а то Ванд мне голову оторвет, если выяснится, что я и Рандана лопатой по голове съездил, и тебя не спровадил, – встревоженно добавил он. – В таком деле надо, чтобы хоть что‑то было в порядке!
– Я не передумаю, – улыбнулся я. Знал бы он, как я ждал этого дня, еще бы и плату с меня потребовал…
– Он не передумает, – лукаво подтвердил Хэхэльф. – Что ему здесь светит кроме объятий Боэсды‑Бэтэны!
– Отвяжись, – фыркнул я, – уже не смешно!
– Это тебе уже не смешно, а мне еще смешно, – безмятежно парировал он. – Мне теперь до глубокой старости смешно будет! В конце каждой сказки герой должен получить красавицу… Вот ты и получил!
– Боэсда‑Бэтэна – хорошая девушка, – неожиданно вмешался Эбенгальф. – Богатая невеста из знатного рода, и в сражении одна из первых. Я бы для своего сына другой невесты не пожелал! А две головы… Что ж, по крайней мере, это лучше, чем две задницы, поверьте мне на слово, ребята. Так что зря вы над ней смеетесь.
– Лично я смеюсь не над ней, а над Ронхулом, – тут же выкрутился Хэхэльф.
– А мне вообще не до смеха, – вздохнул я. – Ну не привык я к двухголовым женщинам, и делайте со мной что хотите!
– Пожил бы у нас в Альгане, привык бы, – флегматично заметил Эбенгальф. – Ну да ладно, чего уж там: теперь уже поздно локти кусать!
Вскоре мы выехали на Быструю Тропу, а еще через час перед нами распахнулись тяжелые ворота фамильного замка Ахамстольфа Эбенгальфа. На сей раз у меня была отличная возможность оценить альганскую архитектуру: в бледных лучах восходящего солнца замок был необыкновенно красив, а на фоне экзотической растительности Мурбангона, к которой я так до сих пор и не успел как следует привыкнуть, элементы мавританского стиля, неожиданно проявившиеся в облике этого великолепного сооружения, казались необыкновенно уместными.
В центре мощеного двора стояло несколько повозок, вокруг сновали сонные слуги и топтались меланхоличные хухты. От одной из телег ощутимо пахло дерьмом. Я поморщился, а потом невольно улыбнулся, вспоминая планы Хэхэльфа касательно искоренения местных дерьмоедов – можно было подумать, что он уже начал действовать, и теперь несчастные обитатели Земли Нао вынуждены возить свое дерьмо за собой – в ожидании лучших времен.
– Ох, как невовремя! – с досадой простонал Эбенгальф, берясь руками за голову. – Ну да ладно, чего уж теперь! Не гнать же хорошего человека…
– Что – невовремя? – насторожился я.
– Да вот видишь: дружок мой приехал, Нидольгаль Наоргаль, – Эбенгальф уже повеселел и даже соизволил дружески мне подмигнуть. – Дерьмо вот свое привез… Понимаешь, Маггот, у меня дома с давних времен хранится одна волшебная вещь: кувшин, которые превращает в хорошее вино все, что угодно: хоть воду, хоть жижу болотную, хоть дорожную пыль… А мой приятель пристрастился превращать в вино собственное дерьмо. Говорит, что это – самое великое чудо из всех, каким он когда‑либо был свидетелем. А поскольку я свой кувшин никому с собой не даю, приходится ему свое дерьмо ко мне возить – издалека, между прочим… Веселый он мужик! За день может дюжину бочонков вина выпить – вот ни капли не привираю! Теперь тут такая гульба пойдет… Одно из двух, Маггот: или я открою тебе Врата дня через два, или… Или дня через три. Раньше не просохнем, а на пьяную голову такие дела вершить не следует! – решительно заключил он.
Я хотел было возмутиться, но Эбенгальф уже отвернулся от меня, чтобы как следует стиснуть в своих богатырских объятиях невысокого толстяка в зеленом дорожном плаще с просторным капюшоном, из‑под которого грозно сверкал музейного вида шлем.
– Ну вот, – мрачно сказал я Хэхэльфу. – Опять все наперекосяк! Ну и местечко этот Альган! Колдуны – сплошные алкоголики, превращают дерьмо в вино, этим чудотворством и довольствуются; красавицы – непременно с двумя головами; предприниматели делают бизнес исключительно на торговле дерьмоедами, разбойники – идиоты, к тому же еще и беспомощные, как младенцы; замки… Нет, замки очень даже ничего – захочешь, не придерешься!
– Не вешай нос, Ронхул, – беззаботно сказал Хэхэльф. – В любом случае, твои странствия, считай, завершились. Днем раньше, днем позже – какая тебе разница! Так даже лучше: еще и развлечешься напоследок. До конца года еще целых двадцать дней, так что все в порядке!
– Всего двадцать дней? – его сообщение подействовало на меня, как ведро ледяной воды на голову. – Я‑то думал, у меня еще есть время…
– А чего ты переполошился? – удивился Хэхэльф. – По‑моему, не всего двадцать дней, а целых двадцать дней – почти вечность!
– Но если у Эбенгальфа ничего не получится, я уже не успею… – я на секунду осекся, потому что мне ужасно не хотелось развивать эту леденящую мысль, а потом договорил: – Я уже ничего не успею исправить. Наступит последний день года, и мне придется убедиться на собственной шкуре, что эти проклятые Гнезда Химер, в которые вы все дружно не верите, все‑таки существуют…
– Ох, я как знал, что лучше не стоит говорить тебе, сколько дней осталось до конца года… Какой ты все‑таки смешной, Ронхул! – вздохнул Хэхэльф. – У тебя есть древний ветер Хугайда, который всегда готов сыграть на твоей стороне – только позови! – а ты вечно забываешь о нем и жалуешься на судьбу, как портовый побирушка… После таких приключений пора бы стать мудрее!
– Твоя правда, – растерянно согласился я. – Просто ко мне уже вернулась надежда, а человек, у которого есть надежда, всегда слабее и глупее того, кому нечего терять.
– Это верно, – спокойно согласился Хэхэльф. – Мой тебе совет, Ронхул: расслабься пока. Пусть все идет как идет. Если поймешь, что тебя водят за нос – начинай бузить, как вчера. Или устрой заварушку прямо сейчас, если неймется. Главное – не изводи себя пустой тревогой. Насколько я понимаю, пришли твои последние дни в этом мире – наслаждайся напоследок…
– Все‑таки ты слишком мудрый, Хэхэльф Кромкелет из Инильбы! – усмехнулся я. – Сейчас ты скажешь мне, что дао, выраженное словами, не есть настоящее дао, и улетишь на белом журавле…
– Чего? – густые брови Хэхэльфа удивленно поползли вверх.
– Ничего, – улыбнулся я, – просто я уже начал наслаждаться напоследок – по мере своих скудных возможностей.
– Ну вот и молодец, – он сказал это мне снисходительно, как мамаша ребенку, который наконец‑то угомонился и занялся конструктором Лего.
Эбенгальф тем временем вволю наобнимался со своим приятелем, который при ближайшем рассмотрении оказался таким же белобрысым, как сам Эстєр и еще более красномордым, чем бедняга Таонкрахт. Теперь хозяин замка энергично тащил нас всех за собой – пировать. Сопротивляться его напору было совершенно бесполезно: у Эбенгальфа был врожденный талант массовика‑затейника, так что усадить за стол троих не слишком сопротивляющихся мужчин для него было – раз плюнуть.
Слуги Ахамстольфа Эбенгальфа оказались весьма разношерстной публикой. Костюмы – и, самое главное, осмысленные физиономии – доброй половины ребят, которые прислуживали нам за столом, разительно отличались от прочих – сонно ухмыляющейся альганской дворни, такой же, как у его соседа Таонкрахта. Я вспомнил слова Хэхэльфа, что в Земле Нао завелась мода на иноземных слуг, и решил, что мой новый приятель Эбенгальф – самый стильный дядя в этом захолустье. И как всех этих бедняг сюда занесло? – сочувственно подумал я, разглядывая экзотические наряды и странные лица прислуги. – Тоже небось, зашли в какой‑нибудь подозрительный трактир в Бондохе, а очнулись уже в рабстве… Ну люди живут!
Хэхэльф, тем временем, уже взялся за дело: он вовсю рекламировал свою таинственную приправу, смертельно опасную для нежных желудков дерьмоедов. Он щедро присыпал этим ароматным ярко‑алым порошком здоровенный копченый окорок, стоящий в центре стола. Эбенгальф попробовал мясо и остался очень доволен. Ну вот, пошло дело, – насмешливо подумал я, – вот как, оказывается, поворачивается колесо истории, и хрен кто теперь повернет его вспять! Хэхэльф адресовал мне торжествующий взгляд, счастливый и яростный одновременно. Да уж, этот парень умел получать удовольствие от любой игры, в которую брался играть! Мне следовало бы у него поучиться…
Толстый Наоргаль пока не проявлял никакого интереса к окороку, посыпанному ядовитой приправой. Думаю, дело было не в приправе: он вообще не обращал внимания на еду. Просто пил вино, кружка за кружкой, словно находился на службе, и в его обязанности входило уничтожение алкоголя, причем работа оплачивалась сдельно – то бишь покружечно. Хэхэльф некоторое время с интересом наблюдал за ним, а потом достал из‑за пазухи мешочек с остатками курмды и предложил Наоргалю. Эбенгальф раскатисто захохотал: очевидно, он заранее знал, что за этим последует. Толстяк поблагодарил Хэхэльфа – вежливо, но как мне показалось, равнодушно – потянулся за пустой миской, сложил в нее курмду и принялся с остервенением толочь ее рукояткой своего меча. Потом залил порошок каким‑то вином – знакомый аромат хорошего парфюма навел меня на мысль, что это было недоброй памяти Альганское Розовое – попробовал смесь и задумался: дескать, чего бы еще добавить? Неугомонный Хэхэльф тут же сунул ему под нос свою отраву. Наоргаль принюхался, деловито кивнул, добавил щепотку в свой кошмарный коктейль и залпом осушил миску. Некоторое время он сидел неподвижно, мечтательно уставившись в потолок, потом из его рта вылетело несколько пузырей, напоминающих мыльные, Нидольгаль одобрительно крякнул, снова поблагодарил Хэхэльфа и потянулся за следующей кружкой вина. Мы еще и четверти часа не провели за столом, а он, по самым скромным подсчетам, оприходовал уже не меньше пяти литров! Хэхэльф косился на него с заметным возмущением: кажется он был недоволен столь непростительным обращением с драгоценной курмдой.
Слегка закусив, Эбенгальф наскоро пропустил пару кружек вина и шепнул что‑то одному из слуг, здоровенному детине с удивительно разумным, но хмурым, как у бунаба лицом, одетому почти так же нарядно, как его хозяин. Тот кивнул и вышел из небольшого, но роскошно обставленного зала, в котором мы пировали. Вскоре парень вернулся с небольшим кувшином и почтительно передал его хозяину.
– Хочешь посмотреть на настоящее чудо, Маггот? – спросил меня Эбенгальф. Разумеется, предполагалось, что мой ответ не может быть отрицательным – ни при каких обстоятельствах. – Пошли с нами! И ты, халндойнец тоже. Небось не видел еще, как из дерьма вино делают?
– Не видел, – с энтузиазмом подтвердил Хэхэльф.
И мы все вместе отправились во двор.
– Только я хочу сам это сделать, Ахамстольф! – возбужденно сказал толстяк. До сих пор он сосредоточенно молчал, методично опустошая кружку за кружкой, и вообще совершенно не соответствовал рекомендациям Эбенгальфа, который почему‑то называл его веселым мужиком.
– Ладно, сам так сам, – снисходительно согласился Эбенгальф. – Моим же слугам лучше: не придется лишний раз в твоем дерьме ковыряться!
Толстяк расцвел улыбкой и осторожно взял в руки кувшин.
– Разобьешь – убью, – беззлобно сказал ему Эбенгальф. Чувствовалось, что он не угрожает, а просто честно предупреждает о возможных последствиях – так врач, прописывая лекарство, должен рассказать пациенту о возможных побочных эффектах.
– Если я разобью этот кувшин, я сам на себя руки наложу! – с чувством ответил толстый Наоргаль. – Зачем тогда жить?!
Я не сдержал улыбку. Потом мы подошли к телеге с дерьмом, и моя улыбка сама собой растаяла, уступив место невольной гримасе отвращения. Хэхэльф же взирал на происходящее, как ученый на новую разновидность вши: никакой брезгливости, только живой интерес исследователя.
Я думал, что счастливчик Наоргаль просто начнет черпать дерьмо кувшином. Оказалось, что все на так страшно: во дворе тут же появились слуги с приборами, похожими на длинные узкие ложки – если вам когда‑нибудь понадобится перекладывать дерьмо в кувшин с узким горлышком, я настоятельно советую обзавестись чем‑нибудь в таком роде! Во всяком случае, у Наоргаля работа спорилась. Не прошло и минуты, как кувшин был наполнен. Он захохотал от избытка чувств, залпом осушил кувшин и тут же принялся накладывать новую порцию.
– Что, уже успело превратиться? – недоверчиво спросил я Эбенгальфа.
– Ну да, – кивнул тот, – а ты как думал? Мгновение – и все! Это же древняя магия!
– Ну, если древняя магия, тогда понятно, – вздохнул я.
– Хотите попробовать? – гостеприимно предложил Эбенгальф. – Вино действительно отличное получается… Вообще‑то, Нидольгаля от кувшина не оторвешь, пока он полтелеги не высосет, да и потом придется потрудиться, чтобы забрать у него кувшин, но ради таких гостей могу и похлопотать!
– Не будем лишать его удовольствия, – вежливо сказал я. Про себя я решил, что может быть и решусь попробовать продукт чудесных превращений – в том случае, если речь будет идти о моей жизни, не раньше!
– Я бы попробовал, – заинтересованно сказал Хэхэльф. – Но спешить действительно не стоит: пусть господин Наоргаль сначала напьется. А мы пока можем закончить завтрак…
– Пошли, – кивнул Эбенгальф. – Но предупреждаю: пока он действительно напьется, мы успеем не только позавтракать, но и состариться!
В полдень мне все‑таки как‑то удалось убедить гостеприимного хозяина, что единственное, в чем я сейчас нуждаюсь – это хоть в плохонькой кровати. Что касается Хэхэльфа, он заснул прямо за столом. Этот поступок вызвал серьезное одобрение Эбенгальфа. Он заявил, что мой друг поступил совершенно правильно: зачем, дескать, тратить время на путешествие в спальню и обратно, если можно подремать прямо за столом, а проснувшись – сразу продолжить пир, не теряя ни секунды на перемещения в пространстве? Я как‑то выкрутился, сославшись на свою демоническую природу, которая требует время от времени оставаться в уединении – старая песня, она выручала меня еще в первые дни, проведенные в замке Таонкрахта, выручила и сейчас: Эбенгальф все‑таки подозвал одного из слуг и велел ему проводить меня в спальню.
Некоторое время я не мог заснуть: события последнего, совершенно бесконечного, дня разрывали меня на части. Мой волшебный ветер и телега дерьма, которому предстояло превратиться в вино, веселенькая вечеринка в замке Таонкрахта и внезапно вернувшаяся ко мне надежда на скорое возвращение домой, мудрость Хэхэльфа и его дурацкая затея с новой пряностью, моя неожиданная, необъяснимая, сметающая все на своем пути сила и внезапно сменившая ее смертельная усталость, кошмарная двухголовая красотка и песочные часы, которые явственно маячили перед моим внутренним взором с того момента, как я узнал, что до конца года осталось всего двадцать дней – все слиплось в тяжелый темный ком, который ворочался в моей бедной голове и не давал мне удрать в спасительные объятия сновидений…
– Навести меня, ветер Хугайда, убаюкай меня, пожалуйста, – прошептал я. Мой голос звучал слишком жалобно, как у больного ребенка, о котором забыли загулявшие родители, но древний ветер оказался великодушным существом: он все‑таки пришел ко мне и принес покой и прохладу, а больше ничего мне и не требовалось.
Мне приснилось, что я сижу в своей собственной гостиной, в том самом кресле, которое мне пришлось так внезапно покинуть по воле бесноватого чародея Таонкрахта. За окном был город, который не слишком давно стал моим родным городом, и я снова любил его со страстью, неуместной, когда речь идет всего лишь о большом скоплении человеческих жилищ, но во сне мое сердце сжималось от тоски по разноцветным солнцам, зеленым водам и – самое главное! – волшебным ветрам Хоманы. Я открыл окно, вдохнул ночной воздух и тихо сказал вслух, немного нараспев, как читают стихи: Первый ветер дует из стороны Клесс, и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овєтганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер…
Я проснулся от звуков собственного голоса: кажется, я действительно говорил вслух. В маленькой спальне было почти темно. Я сразу понял, что нахожусь не дома, а в одной из комнат замка Ахамстольфа Эбенгальфа. Это открытие не вызвало у меня ни горечи, ни досады: только что мне снился сон о тоске по этому миру, и я отлично понимал, что так оно и будет – если я все‑таки действительно вернусь домой.
– Какая, к черту, разница, где находиться? – задумчиво сказал я сам себе, усаживаясь на узкий подоконник, чтобы насладиться свежим вечерним воздухом. – Лишь бы находиться хоть где‑то! А все остальное приложится – не наяву, так во сне…
– Ну наконец‑то ты начал понимать хоть что‑то! – Одобрительно сказал хорошо знакомый мне голос. Я присмотрелся и чуть в окно не вывалился: во дворе замка местного Эстєра Ахамстольфа Эбенгальфа стоял мой старый приятель Вурундшундба со сросшимися бровями. Только теперь он приветливо улыбался – прежде я никогда не видел на его лице такого выражения.
– Ты стал мудрым, Макс, – весело сказал он. – Во всяком случае, мудрее, чем был прежде. Но имей в виду: этот кусочек мудрости ты получил взаймы от древнего ветра. Теперь ты его вечный должник… Иди сюда, есть разговор! Да не в окно: все‑таки второй этаж, ноги сломаешь!
Я действительно чуть было не выпрыгнул прямо в окно, совершенно оглушенный – не то его визитом, не то неправдоподобно доброжелательным тоном, не то собственным полузабытым именем, которое непринужденно сорвалось с его уст.
– Выйди во двор, как нормальные люди ходят: через парадную дверь, – проворчал он. – А то, чего доброго, повредишь как‑нибудь свое неуклюжее тело, возись с тобой потом…
Я пулей вылетел в коридор, в несколько прыжков спустился по лестнице и оказался в зале, где продолжалась пирушка. Впрочем пирушка – это громко сказано: Эбенгальф и Хэхэльф заливисто храпели в обнимку, положив головы на стол. Я ехидно подумал, что перед тем, как заснуть, они наверняка пели хулительные застольные песни про Таонкрахта – насколько я понял, любовь Эстєра к Великому Рандану была безграничной! Не спал только толстяк Наоргаль. Как и следовало ожидать, он продолжал пить вино, причем из кувшина, который стоял на столе, чуть ли не в метре от его алчной глотки. Насколько я понял, это был еще один шедевр местной магии: струя вина поднималась из кувшина, словно он был фонтаном, и втекала прямо в рот кудесника. Но мне было не до него: я спешил во двор. Если уж Мараха Вурундшундба пожаловал ко мне с разговором, дело стоило того, чтобы поторопиться!
Он ждал меня во дворе. Удивительное дело, но кроме моего знакомца во дворе не было ни одной живой души. Я уже привык к тому, что в любом замке Земли Нао куда не плюнь – попадешь в какого‑нибудь урэга, так что пустой двор удивил меня чрезвычайно.
– Хорош бы я был, если бы не мог остаться в одиночестве, когда мне этого хочется, – Вурундшундба явно прочитал мои мысли. – Нет ничего проще, чем внушить людям, что рядом с тобой им слишком неуютно, ты еще в этом убедишься!
– За такое умение и жизни не жалко! – брякнул я.
– Правильно, – спокойно согласился Вурундшундба. – А за такую науку и платят жизнью, другие монеты не в цене. Я не имею в виду, что нужно лечь и умереть. Нужно прожить эту самую жизнь совершенно особенным образом, и тогда, на закате все становится просто – проще простого!.. Ладно, я не о том хотел с тобой поговорить. Я узнал, что ты все‑таки добился своего: нашел своего Хранителя, исколесил с ним чуть ли не всю Хомайгу, заморочил голову Варабайбе, и в конце концов вернулся на Мурбангон и встретил тут Эбенгальфа, который уже и сам искал тебя для того, чтобы отправить домой… Это хорошо.
– Хранитель – это Хэхэльф из Инильбы? – взволнованно спросил я. – Я с самого начала знал, что он – не простой человек!
– Почему это не простой? – удивился Вурундшундба. – Твой Хэхэльф Кромкелет – человек недюжинный, особенно если учесть, что в его жилах нет ни капли крови Мараха, но он – не ахти кто! Не знаю, какие там глупости ты навыдумывал на его счет, но Хэхэльф из Инильбы – это просто Хэхэльф из Инильбы, неутомимый странник и веселый товарищ. Пока ты находишься в мире Хомана, он является твоим Хранителем, но это не значит, что вы с ним – какие‑то особенно важные персоны. У каждого человека есть свой Хранитель и у каждого есть тот, кого он сам должен оберегать – в какой бы мир тебя не занесло, можешь быть уверен, что это правило остается неизменным. Судьба любит играть в такие игры. Но человек редко встречается со своим Хранителем и с тем, кому предназначено быть под его защитой. Вам просто повезло немного больше, чем другим.
– А кого я должен был оберегать в этом мире? – растерянно спросил я. – И как он будет обходиться теперь, когда меня не станет?
– О, твой подопечный – не из тех, кто может пропасть без опеки! – расхохотался Вурундшундба. Он смеялся долго и от души, чем в очередной раз поверг меня в удивление. – Впрочем, можешь быть спокоен: ты действительно встретил его и сделал для него все, что мог! – добавил он, отсмеявшись.
– Кого ты имеешь в виду? – я мучительно перебирал в памяти всех, кого встретил по пути. На особом подозрении у меня были Мэсэн и Альвианта – в любом случае, веселье Вурундшундбы было бы оправдано: Мэсэну я пособил перетаскивать дерьмоедов с болота в телегу, а Альвианте помог скоротать две ночи, не щадя собственный хрупкий организм – тоже мне, конечно, гуманитарная помощь!
– Сам подумай, – усмехнулся Вурундшундба. – Не так уж много народу ты успел накормить, уложить спать и прокатить на абубыле!
– Ты хочешь сказать, что я – Хранитель Бога Варабайбы? – ужаснулся я. – Как такое может быть?!
– Я не судьба, я – всего лишь свидетель ее забав, – пожал плечами Вурундшундба. – Все бывает! Впрочем, я позвал тебя, чтобы поговорить о деле. Вот, – он протянул мне небольшой мешочек. – Вернешься домой – посей где‑нибудь.
– А что это? – растерянно спросил я.
– Семена, – невозмутимо ответил он. – Какой же ты непонятливый! Семена травы, что растет неподалеку от тропы, по которой мы с тобой шли к побережью. Эта трава шепнула мне, что ей очень хочется попутешествовать между мирами. Такие просьбы следует уважать, но помочь траве вырасти в другом мире – это даже мне не под силу… И тут я вспомнил о тебе. Не забудь посадить семена, когда вернешься домой. В этом мире ты получил куда больше любви, чем заслуживал – а тут такой шанс вернуть хоть часть долга!
– Конечно, я посажу семена, – улыбнулся я, бережно принимая мешочек. – Трава захотела отправиться в путешествие – это надо же!
– А чем трава хуже тебя? – проворчал Вурундшундба. – Думаешь, такое это великое достижение – родиться человеком?.. Ладно, ступай. Я тут и так с тобой кучу времени потерял. И мой тебе совет: поторопи Эбенгальфа. Передай ему, что приходил Мараха Вурундшундба и сказал, что не следует откладывать ворожбу из‑за попойки. Может его проймет – не так уж он безнадежен, по сравнению с остальными. Он должен открыть Врата этой ночью. Твое время здесь закончилось.
– Уже? – мой голос предательски дрогнул. – Но до конца года еще двадцать дней…
– При чем тут конец года? – искренне удивился Вурундшундба.
– Но ты сам говорил, что Гнезда Химер… – растерянно начал я.
Он снова расхохотался – судя по всему, эта ночь действительно была настоящей ночью чудес. Хохочущий Вурундшундба – это покруче северного сияния над экватором!
– Так ты до сих пор веришь в Гнезда Химер! – стонал он сквозь смех. – Ой, не могу! Ну порадовал!
– Но ты сам говорил…
– Говорил. Мало ли, что я говорил! – устало вздохнул Вурундшундба. – Слова – это только слова, Ронхул Маггот, сэр Макс, или как там тебя на самом деле… Ты сам всю жизнь врал напропалую – и так наивно веришь словам, которые говорят другие люди!
– Но зачем вы меня обманывали? – несчастным голосом спросил я. – Чтобы напугать? Так я и так был перепуганный – дальше некуда!
– Именно для того, чтобы напугать, – серьезно сказал он. – Если бы мы не напугали тебя до полусмерти, ты бы и пальцем не пошевелил для собственного спасения… Ну может быть, что‑то ты и сделал бы, но на страмослябский корабль ни за что не поднялся бы! И на мачту не полез бы! И слово Хугайда вслух твердить постеснялся бы. Да что я тебе рассказываю: ты себя и сам неплохо знаешь!
– Это правда, – растерянно сказал я. – Но получается, все это было не так уж обязательно. Я вообще мог не дергаться, а сидеть в склепе и ждать, пока Ванд прикажет еще одному колдуну, Эбенгальфу, выставить меня вон из этого мира.
– Поверь мне: если бы ты остался сидеть в склепе, ты бы ничего не дождался, – мягко сказал Вурундшундба. – Это твои действия привели в движение колесо судьбы, и оно постепенно закрутилось в другую сторону. А если бы ты просто сидел и ждал, тебе досталась бы совсем иная судьба. Думаю, скорее всего, дело завершилось бы тем, что какой‑нибудь очередной Хинфа прирезал бы тебя во сне… Впрочем, не знаю! Как можно говорить о том, чего не случилось?
Я понимал, что он прав – не рассудком, а скорее сердцем. Мы немного помолчали, потом Вурундшундба развернулся и зашагал к воротам замка. Не дойдя до них на какие‑нибудь несколько шагов, он исчез, а я остался и некоторое время с тупым интересом рассматривал опустевший двор. Потом я стряхнул с себя оцепенение и вернулся в замок. Для начала я разбудил Хэхэльфа. Достал из‑за пазухи несколько мешочков кумафэги – весомый остаток моего случайно нажитого состояния – и протянул ему. Он понял меня без слов. Забрал мешочки и встревоженно уставился на меня.
– Уже уходишь? Думаешь, тебе удастся привести его в чувство? – он кивком показал на храпящего Эбенгальфа.
– Как‑нибудь, – отмахнулся я. – Мое время вышло, дружище. А значит, мне удастся привести его в чувство – чего бы это не стоило!
– Как это время вышло? – нахмурился он. – До конца года…
– Знаю, знаю, – нетерпеливо отмахнулся я. – Кстати, я только что узнал: никаких Гнезд химер нет, и никогда не было. Ты был прав, а я купился на эту сказку, как мальчишка… Впрочем, все к лучшему!
– Вот оно как, – Хэхэльф отчаянно зевнул, а потом улыбнулся: – Если тебя снова вызовет сюда какой‑нибудь сбрендивший чародей, не забывай, что у тебя есть дом.
– Зачарованный дом, в котором остановилось время – навсегда, если я там когда‑нибудь не объявлюсь… Замечательный домик с садом, в Сбо, по соседству с твоим, – кивнул я.
– Ну, не так уж по соседству, – серьезно возразил Хэхэльф. – Почти целый час топать!
– Через весь город, мимо порта, а потом по берегу, – тихо сказал я. – Но знаешь, дружище, когда отправляешься в другой мир, расстояние, которое можно преодолеть всего за один час ходьбы не представляется таким уж значительным!
– Твоя правда, – согласился он. – Будет здорово, если однажды я буду проходить мимо и увижу, что окна открыты, а в саду поют птицы…
Потом я принялся будить Эбенгальфа. Труднее всего оказалось его растолкать – на это я угрохал чуть ли не четверть часа. Зато потом дело пошло легче. Он внимательно выслушал мой рассказ о явлении Вурундшундбы, похмелился кружкой воды, в которую добавил щепотку хэхэльфовой отравы, с неописуемой скоростью умял здоровенный кусок окорока и решительно поднялся на ноги.
– На сегодня все! – сурово объявил он своим собутыльникам. – Вот отпущу демона – догуляем. Гаси свет, Нидольгаль!
Напоследок мне довелось полюбоваться на еще одно чудо: смертельно пьяный Нидольгаль Наоргаль извлек откуда‑то из‑под стола лук со стрелами, дрожащими руками натянул тетиву и выстрелил.
На кого бог пошлет – так, что ли? – ехидно подумал я. Но обошлось без жертв. Более того: стрела попала в самый кончик одной из свечей, да так точно, что погасила пламя. Наоргаль выпустил следующую стрелу, еще одна свеча погасла – я понял, что о случайном везении тут не может быть и речи!
– Меткий глаз! – с гордостью констатировал Эбенгальф. – Гасить свет в моей гостиной – его любимое занятие… второе по счету, после выпивки. Ладно, пошли, Маггот.
Мы долго поднимались по лестнице и наконец оказались в небольшой темной комнате под самой крышей. Она освещалась только красноватым пламенем гаснущего камина. Хозяин быстро подбросил в камин несколько поленьев, и пламя вспыхнуло с новой силой.
– Вершить чудеса лучше поближе к небу, – глубокомысленно сказал Эбенгальф. – Рандан Таонкрахт этого никогда не поймет, сколько не бей его лопатой по вздорной голове!.. Ты мне вот что скажи: когда он тебя призвал, ты куда сначала угодил? В камин?
– А как ты догадался? – удивился я.
– Так часто бывает. Вашего брата, демона, так и тянет поближе к Правильному огню, – туманно пояснил он. – Ты вот что, Маггот: становись поближе к камину, а когда я закончу читать заклинание и умолкну – прыгай в огонь. Не бойся, не обожжешься – не успеешь!
– Ладно, – кивнул я.
– Только не медли, – предупредил он. – А то придется всю эту тягомотину по новой заводить…
Эбенгальф не зря окрестил процесс сотворения величайшего из чудес тягомотиной. Он читал свое заклинание полчаса, не меньше. Впрочем, я не удивлюсь, если окажется, что он бормотал странные слова, наверняка не имевшие никакого значения, несколько суток кряду: время шло не так, как я привык – ритмично тикая, как секундомер – а совсем иначе: оно текло мне навстречу, и я почти ощущал прикосновение этого потока к своему телу: время огибало меня в точности, как речная вода огибает препятствие, встретившееся на ее пути. Потом что‑то произошло, поток времени остановился, я внезапно понял, что голос Эбенгальфа умолк, и не раздумывая шагнул вперед – к этому моменту пламя в камине больше не казалось мне серьезным препятствием, кажется, я просто забыл, что огонь имеет свойство обжигать…
Я и не обжегся, разумеется! Просто шел вперед, пока не понял, что дальше идти невозможно: я уперся в стену, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стеной моей собственной гостиной.
– Получилось! – сказал я вслух.
– Что у тебя получилось? – спросил из‑за двери звонкий голос прекрасной леди, которая обещала мне долгую прогулку при луне и вот – не обманула! – Во что это ты одет, Макс? – весело спросила она, переступая порог.
– Да вот, наткнулся на какое‑то смешное барахло в старом шкафу, – нашелся я. – Наверное, от прежних жильцов осталось. Мне нравится, но на улицу в таком не выйдешь, хотя… Кстати, я давно хотел узнать: а в Ехо бывают карнавалы?

Эпилог

Если верить коротеньким треугольным стрелкам старых часов в моей гостиной, получалось, что я уложился примерно в пару секунд – время моего отсутствия в этом прекрасном Мире стремилось к нулю. Возвращение домой так и не стало для меня потрясением: ни в тот замечательный вечер, ни позже, под утро, когда я добрался до своей спальни и остался наедине с собой, любимым, со всеми вытекающими последствиями. Я долго лежал в постели без сна, но не сходил с ума, как следовало бы ожидать, а с незнакомой мне доселе нежностью перебирал в памяти фрагменты своей одиссеи. Насколько я могу судить, у меня не возникло никаких проблем с памятью – по крайней мере, мои странствия по Хомане представляются мне вполне цельной картиной, без всяких там провалов в событийном ряду, которые не знаешь, чем заполнить.
Самое удивительное, что я долго не хотел – или не мог – говорить на эту тему с кем бы то ни было. У меня было смутное ощущение, что влюбленному в меня древнему ветру по имени Хугайда будет приятно, если его имя останется в моем сердце, но ни разу не сорвется с моих губ – разве что, во сне. Собственно говоря, можно сказать, что я храню молчание до сих пор, поскольку сам неоднократно убеждался, что слова, написанные на бумаге и слова, сказанные вслух – отнюдь не одно и то же…
Коробочка с ароматный цветком, романтический подарок ндана‑акусы Анабана, до сих пор лежит в одном из моих многочисленных шкафчиков, заполненных всякой милой чушью, о которой я забываю через пять минут после того, как кладу на полку. Впрочем, он по‑прежнему пахнет, и иногда я позволяю себе открыть коробочку и вдохнуть этот сладкий, но совершенно чужой аромат.
Семена мурбангонской травы, выразившей пожелание совершить путешествие между Мирами, я посадил далеко за городом, и больше никогда не возвращался на это место. Уверен, что я траве больше не нужен – я сделал для нее все, что мог, и теперь от меня требуется только одно: не мешать ее таинственной новой жизни.
А иногда по ночам – не так уж часто в моем распоряжении оказывается ночь, до краев переполненная одиночеством! – я разжигаю огонь в камине и подолгу смотрю на пляшущие языки пламени. Я не тоскую по просторам Хоманы и уж тем более – по людям, которые составляли мне компанию в моих странствиях, поскольку мое сердце не настолько вместительно, чтобы любить людей, утраченных навсегда… Но порой – совсем редко, если честно! – мне удается ощутить на своей щеке не жаркое дыхание пламени, а прохладное дуновение далекого древнего ветра…

– Маггот! Йох! Хваннах – Демон! Точно! Черт побери! (кунхє)
– Хелле куньль вэй урле эсте гер, нэхем маггот йонхет! Унлах! – Именем моим налагаю заклятие на эту дверь, и демону не преодолеть ее. Да будет так! (кунхє)
Тому, кто попытается определить, какую имнно леди я ждал, следует иметь в виду, что время описываемых здесь событий – насколько в данном случае вообще уместно говорить о времени! – приблизительно совпадает с периодом, описанным в начале повести Жертвы обстоятельств. Автор предпочитает ограничиться этим замечанием и не ввязываться в долгую метафизическую полемику о природе времени etc. Вместо этого он позволит себе коротенькую цитату из области прикладной лирики: всегда есть другое время…
маггот – демон (кунхє)
моя прежняя жизнь была переполнена невероятными чудесами – подразумевается жизнь Макса в Ехо, о чем подробно рассказывается в сборниках Лабиринт и Волонтеры вечности
Йох! Унлах! – в переводе с языка кунхє это восклицание означает: Хорошо! Да будет так! Но дословный перевод не способен адекватно передать эмоциональное содержание фразы, поэтому здесь и далее автор намерен воспроизводить это характерное восклицание в его первозданном виде.
Но нам показалось, что тебе уже доводилось открывать Двери между Мирами… – ссылка на жизнь Макса в Ехо (см. сборники повестей Лабиринт, Волонтеры вечности и все последующие)

утуутма – название этого дерева на так называемой Истинной речи Масанха.
дикий коктейль из воспоминаний детства и последних страниц славной истории Тайного Сыска – автор напоминает, что его детство проходило в том же мире, в котором живут его читатели, а Тайный Сыск находится в совершенно ином Мире – поэтому определение дикий коктейль употреблено здесь не для красного словца.
Камра – напиток, популярный в Соединенном Королевстве (см. Лабиринт, Волонтеры вечности и другие книги серии).
Ру – этот термин приблизительно соответствует понятию район.
Автор вынужден заметить, что книга, которую процитировала Альвианта, содержит массу неточностей – во‑первых, из надежных источников я узнал, что она была написана довольно давно, а во‑вторых, такого рода исследования обычно пишут так называемые книжники из уже упоминавшейся касты Аа, а им, как и всем людям, свойственно ошибаться. Впрочем, получить общее представление о географии Земли Нао из вышеприведенного отрывка все‑таки можно.
Гурэпло – эльройн‑мактское словечко, для обозначения одной из низших каст, то же самое, что и альганское урэг.
Лоу ввэнхле? – фраза на языке Масанха, который в мире Хомана именуют истинной речью. Перевести эту фразу дословно практически невозможно – в силу особой структуры Масанха. В этом языке есть всего два глагола, значение которых можно перевести примерно как делать в себя, делать из себя. Ввэнхле – один из этих глаголов, и его значение: делать из себя. Лоу – местоимение ты. С учетом вопросительной интонации фраза переводится как: что ты делаешь из себя?, то есть: что ты собой представляешь?, или еще короче: кто ты такой?
Лабысло – в переводе с языка страмослябов – солнце. Впрочем, этим словом они называют только иллюзорное солнце, которое создали для них Вурундшундба, а настоящие небесные светила презирают настолько, что вобще никак не называют.
Етидрєный хряп – здесь и далее подавляющее большинство высказываний страмослябских пиратов является вариациями на тему нецензурной брани. Читатель может самостоятельно осуществить приблизительный перевод в полном соответствии с собственными ассоциациями, воображением, испорченностью и эрудицией.
О Снусовом Тыжене и других страмослябских праздниках – см. Приложения
Читатель и сам понимает, что дословный перевод песни невозможен. Все же заметим, что смысловая нагрузка данного шедевра страмослябской народной поэзии сводится к призыву погуляем, друзья, как солнце гуляет по небу.
Мадук – в переводе с языка бунаба дословно: коддун
Подробнее об этой песенке и обстоятельствах, при которых она была исполнена, рассказывается в повести Чужак, которая была опубликована в первой книге цикла про Ехо.

Здесь речь идет о Ехо

В мире Хомана действительно три дневных светила, лишь одно из которых – желтая Айма – является солнцем в привычном понимании этого слова, т.е. звездой. Второе солнце – это планета Юм, целиком состоящая из неизвестного светящегося металла, а бледно‑голубое солнышко – это спутник Хоманы, маленькая планета Уава, которая обладает необъяснимым свойством отражать свет Аймы и Юма в дневное время. Два других спутника – Вон Рао и Авуа – появляются в небе ночью, в точности, как наша Луна.

Тайные науки мира Хомана подразделяют всех без исключения обитателей этой планеты (людей, животных, птиц, растения) на десять категорий, в соответствии с их происхождением, предназначением и врожденными свойствами. Не удержусь от искушения изложить обрывки кое‑как усвоенной мною причудливой информации. Поскольку в то время я еще прихварывал антропоцентризмом и интересовался по большей части людьми, речь здесь пойдет о людях. Добавлю только, что все нижеизложенное в той или иной степени относится и к другим формам органической жизни.
Хурмангара (жители, обитатели) – очень большая группа народов. Хурмангара существовали с начала времен, как некая данность, отсюда и термин жители. Ни выдающимися способностями к чему‑либо, ни особой одухотворенностью Хурмангара не обладают, причем люди нередко уступают в интеллектуальном и духовном развитии животным и растениям Хурмангара, которые, по крайней мере, обладают врожденным, естественным чувством гармонии с окружающим миром. Люди Хурмангара ведут в основном физиологическое существование. Деление единого народа на более мелкие группы у Хурмангара происходит довольно часто, но, как правило, не по причине сознательных миграций, или массового следования за вождями, а как результат случайного разбредания по обширным пустынным территориям вследствие неумения ориентироваться на местности. Живут Хурмангара где прийдется, часто используют для жилья естественные природные образования (дупла, пещеры). Некоторые, самые способные, все‑таки строят себе жилища, не блещущие архитектурными излишествами. Орудия труда и войны используют самые примитивные (если вообще используют). Познаний в науках, или в магии у них отродясь не было. Вследствие наблюдений за природными явлениями у Хурмангара иногда возникают суеверия, или примитивные религии (например: дождь идет – большой человек с неба мочится). На пользу Хурмангара нередко шел контакт (или даже смешение) с другими, более развитыми народами, которые обычно используют их как слуг, а иногда и просто бескорыстно просвещают. Впрочем, многим Хурмангара не помогло даже покровительство добросердечных Мараха. Остается добавить, что из этого правила, как из любого другого, есть исключения. В качестве блестящего примера мне привели загадочных шаманов Аймым и просвещенных горцев Хутуфьялфа, поэтому можно заключить, что положение Хурмангара не является безнадежным.
Мараха (Хозяева). Как и Хурмангара, существовали в Мире Хомана с начала времен, как некая данность. Общая численность людей, и животных, и растений Мараха очень невелика, но они довольно равномерно расселились по всей планете. Считается, что Мараха рождены для того, чтобы пользоваться всем, что есть в мире Хомана и одновременно присматривать за порядком в этом мире, как за порядком в своей душе – отсюда и термин хозяева. Насколько я понял, все без исключения Мараха от рождения обладают выдающимися способностями, особенно в области загадочной магии мира Хомана и отличаются от обычных людей куда больше, чем мы можем себе вообразить, хотя иногда иллюзия сходства бывает почти полной. В то же время, каждый народ Мараха следует по своему собственному пути, и нередко избранный путь оказывается тупиком – по крайней мере, так говорят сами Мараха.
Апела (из зверей рожденные) – немногочисленная группа народов (насколько я понял, в данном случае речь идет только о людях), объединенных одним‑единственным сходством: так или иначе, они произошли от животных, обитавших в мире Хомана. В этой книге будет немного рассказано об уллах – мне говорили, будто их предками были Юплы. Верится с трудом, хотя определенное внешнее сходство имеет место…
Рум‑Тудум (чужие) – главный признак этой группы народов (и отдельных личностей): они никак не связаны с миром Хомана узами рождения. Чаще всего появление Рум‑Тудум – результат колдовства, или следствие особого состояния вселенной, при котором происходит своего рода обмен между мирами (сей процесс не имеет ничего общего с романом Френсиса Карсака Робинзоны космоса). Культура Рум‑Тудум, какой бы она ни была, всегда очень своеобразна и не похожа на культуру других народов мира Хомана. Ярким примером Рум‑Тудум являются альганцы и прочие обитатели Земли Нао, да и я сам побывал там именно в качестве Рум‑Тудума.
Асайя (преображенные) – это народы, изначально жившие в мире Хомана, но преобразившиеся под влиянием Рум‑Тудум, или при воздействии особого рода эманаций, которые местные Мараха называют дыханием Вселенной. Иногда такие чудеса происходят стихийно, иногда в результате вмешательства непоседливых божеств, или хлопотливых Мараха. К категории Асайя, в частности, относятся описанные в этой книге Страмослябы: говорят, Мараха Вурундшундба зачем‑то скрестили дикое племя местных хурмангара с призраками каких‑то безумных язычников восточнославянского происхождения.
Муммэо (дети богов) – группа народов, рожденных богами. Каждый такой народ имеет своего конкретного создателя (или группу создателей). Положение их личного демиурга в сложной иерархии богов, а также цель, ради которой был сотворен тот или иной народ, полностью определяет интеллектуальный уровень, духовные стремления, исторический путь и мировоззрение детей богов. К Муммэо принадлежат описанные в этой книге бунаба, а также мельком упомянутые гархнарги, сибельтуунги, ансафа и хо.
Коши (пасынки богов) – Коши может стать любой народ, или группа людей, или даже отдельный человек, если они вступят в тесные отношения с кем‑то из обитающих в мире Хомана Богов, который при этом не является их создателем.
Айоши (обласканные) – их судьба подобна судьбе Коши, но в качестве опекуна здесь выступает не божество, а один из высокоразвитых народов (чаще всего Мараха).
Хамба (полукровки) – эти народы (или отдельные личности) возникают в результате смешения двух или более разных народов. Насколько я понимаю, самые сообразительные ребята, с которыми мне довелось встретиться в Земле Нао, были Хамба, поскольку родились в результате смешения местной знати, все представители которой являются Рум‑Тудум, и местных жителей Хурмангара.
Мукаса (не настоящие) – гомункулы, или терминаторы, как вам больше нравится. Результат развития технической (или скорее магической) мысли других обитателей Хомана. Сам я таких не видел, но мне рассказывали о неких гагагынэргах, которых сделали Калги – печально известные Мараха, которые умудрились организовать свою жизнь настолько неправильно, что их настигло поголовное безумие, а потом они исчезли с лица земли.

Рандан. В каждой области Земли Нао есть свой правитель – Рандан, своего рода наместник правителя Ванда. Рандан обладает почти неограниченной властью над вверенной ему территорией, и только особо важные дела обязан выносить на суд Ванда. Рандан избирается только из касты Руи (о высших кастах Земли Нао подробно рассказывается в комментариях к слову шархи.

Сох – Эта таинственная каста возникла в те времена, когда Урги решили уйти под землю. Они собрали небольшую группу наиболее способных людей, которых удалось отыскать среди местного населения и обучили их некоторым тайным знаниям, для того, чтобы те могли поддерживать порядок на поверхности, а также выполнять многочисленные капризы Ургов. Внутри касты Сох существует строгая иерархия, и место каждого члена касты определяется исключительно в соответствии с его природными склонностями.
Кинхэшина – наиболее близкие к Ургам, из всех Сох только они общаются с Ургами лично. Кинхэшина передают остальным Сох приказы и пожелания Ургов, а также несут своеобразное дежурство, наблюдая и контролируя все, что происходит в Земле Нао, в том числе и действия остальных Сох. Все Кинхэшина в полной мере обладают тайным знанием и необычными способностями, несвойственными обычным людям. Никаких личных связей с внешним миром не имеют.
Зиг‑Злик – своего рода специалисты по паранормальным явлениям. Изучают все непонятное, в частности демонов Рум‑Тудум, то и дело объявляющихся в Земле Нао, используют их в своих целях, если это возможно, или борются с ними, если считают, что это необходимо. Тесно связаны с Кинхэшина, т.к. и те, и другие интересуются почти исключительно тайным знанием, пренебрегая прочими сторонами жизни. Являются их непосредственными помощниками, своего рода лаборантами. Чаще, чем другие Сох, рано или поздно становятся Кинхэшина, поскольку это – закономерный результат их деятельности. Кстати, именно Зиг‑Злик помогали альганцам освоиться в новом мире после того, как те появились в Земле Нао. Зиг‑Злик долго дружили с альганцами, поскольку те делились с ними своими знаниями, но постепенно, по мере того, как альганцы деградировали, Зиг‑Злик утратили к ним интерес.
Хаа’хха – главные специалисты по контактам Сох с внешним миром. Учителя, дипломаты, своего рода высшие судьи для всех жителей Земли Нао и т.п. Хаа’хха держат своеобразную высшую школу на одном из островов в заливе Шан, где отбирают будущих учеников для своей касты, а также – подходящих кандидатов для обучения свободным профессиям. Они же и обучают отобранных учеников. Хаа’хха официально сообщают жителям Земли Нао новые законы, созданные в связи с пожеланиями Ургов. В случае необходимости активно вмешиваются в политические и даже внешнеполитические дела.
Габара – соглядатаи, крупные специалисты по сыску, маскировке и т.п., своего рода тайная полиция. Следят за порядком в Земле Нао. В случае необходимости, вызывают Хаа’хха для переговоров, или Хинфа для расправы.
Хинфа – убийцы. Обычно приходят по вызову Габара, согласованному с кем‑нибудь из Хаа’хха, Зиг‑Злик, или даже Кинхэшина – в зависимости от сложности ситуации. Могут убивать не только оружием, но даже взглядом. Хаа’хха, Зиг‑Злик и Хинфа равноправны между собой: каждый занимается своим делом, к которому имеет врожденный талант. Если со временем личные склонности меняются, меняется и профессия. Каждый из них может стать Зиг‑Злик, или даже Кинхэшина, если выяснится, что теперь они могут быть более полезны именно в таком качестве.
Хак‑зай – ученики. Обучение длится неопределенное время (от года до нескольких десятков лет), в зависимости о способностей ученика. Во время обучения проходят стажировку в подземных владениях касты Сох, где выполняют все подсобные работы, поэтому у Сох нет необходимости брать слуг со стороны.
Хинфа – см. выше, примечание к Сох.
Гремблех – волшебный жезл, с помощью которого все члены касты Сох могут мгновенно связаться друг с другом.
Шархи – знать Земли Нао делится на следующие касты:
Руи (высшая каста, на общем собрании которой выбираются местные правители – Ванды). В зависимости от общественного и имущественного статуса Руи, в свою очередь, подразделяются на Мон Руи (первые среди равных, элита, сливки касты, состоящие на службе у Ванда, из Мон Руи выбирают Рандана); Хру’бар (богатые собственники, не состоящие на службе у Ванда, и не принимающие активного участия в государственных делах); Э Руи Хаг – младшие сыновья и дочери Руи, не обладающие собственность и слишком молодые (или недостаточно способные) для того, чтобы занимать высокую государственную должность. Они часто состоят на службе в войске Ванда, или просто куролесят, шатаясь по всей по всей Земле Нао и разжигая ссоры с владельцами замков, а иногда становятся храбрыми путешественниками, открывателями новых земель, или просто уезжают жить в другие земли (в частности, среди халндойнской знати много потомков Э Руи Хагов из Земли Нао.
Хиурра – несколько менее знатные, чем Руи. В основном это выражается в том, что ни один Хиурра, каким бы великим человеком он ни был, не может стать Вандом. В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Ман Хиурт (то же, что и Мон Руи в касте Руи, из числа Хиурра выбирают Эстєров); Рон Хєрра (богатые собственники) и Эхиурхаги (безземельные младшие сыновья).
Шархи – еще менее знатные. Насколько я понял, среди Шархи никогда не было приличных колдунов (прежде в Земле Нао умение колдовать являлось одним из основных признаков знатности рода, но сейчас это искусство – привилегия единиц). В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Мюн Шархр (шархи, приближенные к Ванду, из Мюн Шархр выбирают Пронтов); Шархба (владельцы скромных замков, больше напоминающих зажиточные хутора); Шнарк (младшие сыновья) и Шхиа (младшие сыновья младших сыновей, то есть перекати‑поле как минимум во втором поколении).
Кранди – знатность Кранди выражается только в том, что они не являются людьми Хурмангара. Они подразделяются на Сондэ (те, кто состоит на службе у знатных людей, чаще всего в качестве гвардейцев, оруженосцев, или телохранителей) и К’ликинди – это просто свободные люди, которые обычно выбирают для себя одну из немногочисленных профессий по призванию, а иногда объединяются в небольшие мобильные армии, которые промышляют то разбоем, то торговлей – в зависимости от ситуации. Что касается прочих свободных профессий – мне известно не так уж много. Среди них есть такие странные, как Мэсэн – ловец и продавец дерьмоедов; Бубэр – своеобразная служба сексуальной помощи, которая помогает знати поддерживать в замках атмосферу общего довольства жизнью; Аа – книгочеи, летописцы и философы; Вуцы – ремесленники (оружейники, столяры, плотники и т.п.); и даже Каремпа – официальные бездельники, в чьи обязанности входит шататься по свету, разносить новости, одним словом – создавать иллюзию бурлящей жизни в этой, довольно безлюдной и неуютной стране, за это Каремпа получают небольшое, но стабильное жалование. Кроме того, в Земле Нао мне довелось лично познакомиться с несколькими трактирщиками, одним погонщиком бухубатов и услышать историю о торговце рабами – полагаю, все это тоже профессии по призванию.

Єлба – та часть населения Земли Нао, которая является людьми Хурмангара, делится на так называемые низшие касты:
Хигги – своеобразная элита, редкое исключение из правила, интеллектуальные Хурмангара. Они являются свободными людьми, нанимаются на работу добровольно, куда сами пожелают, и получают высокую плату за свой труд. В касту Хигги попадают не только (и не столько) по рождению, а за высокие интеллектуальные заслуги – для того, чтобы стать Хигги, надо пройти своего рода тест, собеседование со специалистами из касты Сох. Хигги обычно становятся начальниками всех прочих слуг в замках, ведут бухгалтерию и даже присматривают за своими безумными хозяевами, иногда пробуют себя в одной из свободных профессий, а иногда предпочитают вести уединенную жизнь, и никто не может им в этом препятствовать.
Мокко – эта каста делится на еще две: Ханара (надежные) и Лалаба (весельчаки). И Ханара, и Лалаба – не такие интеллектуалы, как Хигги, но тоже весьма разумные личности, обычно из них получаются самые доверенные слуги, а некоторые знатные господа даже делают Ханара своими личными оруженосцами, хотя официально считается, что это – привилегия дворян из касты Кранди. Мокко – относительно свободные люди и могут сами выбирать себе занятие по душе, но в отличие от Хигги не имеют право переходить на службу к другому хозяину.
П’зо. Все мелкие низшие касты, которые входят в касту П’зо, находятся в непосредственной, можно сказать крепостной зависимости от своих хозяев. Каста П’зо делится на две категории: К’са и М’ба.
В категорию К’са входят три касты: Хоты (солдаты, охраняющие замок своего господина), Жизгумы (хозяйственные люди, из которых обычно получаются неплохие повара, кладовщики и т.п., если они живут при замках, и сносные фермеры, если им выделяют участок земли) и Урэги (балбесы – эти обычно пьют не меньше, чем их хозяева, но при этом вполне способны выполнять некоторые поручения). Члены всех вышеперечисленных каст обладают правом иметь собственный дом и хозяйство, но не могут уйти от своего господина на другое место жительства и обязаны явиться на службу в его замок, если он того пожелает.
В категорию М’ба тоже входят три касты: Бу (тугодумы, которых с большим трудом удается обучить элементарным вещам), Єлба (совершенно невменяемые существа, от которых нет никакой пользы в хозяйстве) и Кы (эти – самые настоящие рабы, взятые в плен на войне, пойманные в лесу дикие Хурмангара, а также несчастные странники, попавшие в лапы торговцев живым товаром). Члены всех вышеперечисленных каст не обладают даже минимальной свободой: хозяева могут их покупать, продавать, и вообще делать с ними все, что заблагорассудится.
Напоследок приведу небольшой отрывок из труда анонимного автора из касты Аа, который попытался исследовать взаимоотношения между низшими кастами:
Кы завидуют Жизгумам, а им – никто не завидует.
Єлбы завидуют Урэгам, а им – никто, даже Кы. Єлба часто боятся Ханар.
Бу завидуют Лалабам, а им – никто.
Урэги завидуют Ханарам, а им самим завидуют Єлбы (и некоторые глупые Лалаба тоже завидуют Урэгам, но об это никто не догадывается).
Жизгумы завидуют разве что только Бубэрам, а им самим завидуют Кы. Ханары Жизгумов не любят.
Лалабы завидуют и Хигги, и Ханарам, и даже Урэгам. Бубэров они боятся.
Все эти люди чтят Хигги.
Ханары завидуют оруженосцам, телохранителям, женам и даже плащам своих хозяев, но никому об этом не говорят, а только щетинят бороды и выпирают животы. Они не боятся бубэров и мало чтут этих тощих Хигги.
Хигги завидуют касте Сох, они не задерживают своего взора на Кы, не обижают Єлба, не сторонятся Бу, Урэгов бьют, Жизгумов ругают, смеются и непристойно шутят над ними. Они любили бы Лалаба, если бы те не пытались стать Ханарами. Ханар же Хигги стараются не задевать. И еще Хигги очень уважают касту Аа.

Муммайх – глава касты. Муммайхи есть в любой касте, начиная с Руи и заканчивая самой презренной кастой рабов Кы. Власть Муммайха внутри касты очень велика, хотя мне таки не удалось уяснить, на кой черт он нужен.

Птица Бэ – разумная, говорящая, всеядная птица. Позже я узнал, что люди неохотно приручают этих птиц, поскольку они обладают независимым нравом, к тому же обычная птица Бэ производит невероятно много шума: мало того, что пронзительно кричит, постоянно говорит людям гадости, но и крылья ее издают громкий треск во время полета, а коготки на лапах громко цокают во время ходьбы. Ест она тоже с шумом: чавкает, вскрикивает, стучит клювом. так что люди предпринимают немало усилий, чтобы отогнать птиц Бэ подальше от своих жилищ. Насколько я понял, мой пернатый приятель был одной из нескольких птиц Бэ, прирученных Ургами, поэтому отличался от своих товарищей по виду примерно в той же степени, как выпускник частного колледжа от пэтэушников.

Нусама Шапитук – главное божество мира Хомана, но не демиург, а хранитель этого мира. Собственно говоря, слово Нусама дословно означает: «владыка по праву рождения». Роль НУСАМА чем‑то сродни должности смотрителя, или обязанностям отца большого семейства. НУСАМА следит за тем, чтобы все шло как должно. ШАПИТУК, НУСАМА БАХИЭ АМОХАЙОА (этим словосочетанием на Истинной Речи Масанха называются планета ХОМАНА и ее спутники АВУА, УАВА и ВОН РАО), в частности, является летописцем. Создаваемая им Истинная Летопись мира ХОМАНА подробно описывает каждое из событий, произошедших на ХОМАНА с начала существования мира. Как в свое время написали о нем летописцы народа Шапитук с Мадайка (этот, возможно, не самый могущественный, но наиболее просвещенный и умиротворенный из народов Мараха получил свое название от самого Шапитука, который взял их под свое особое покровительство, поэтому на что и ссылаться, если не на их письмена): Никому не известно, кто такой Шапитук, посвященным известно, зачем он. Время не властно над ним, и порой он мало чем отличается от людей, а порой не схож с человеком вовсе. Шапитук говорит, что рожден для того, чтобы видеть, понимать и помнить. Дела людей, богов и тех Сил, у которых нет имени в языках человеческих, ведомы Шапитуку, но кому ведомы его дела?

Только спустя долгое время, при совершенно невероятном стечении обстоятельств, мне удалось получить информацию о мореходах Хабода. Она показалось мне настолько интересной, что я не удержался от искушения привести здесь некоторые цитаты.
ХАБОДА – МАРАХА, живут с начала времен на островах архипелага МОХАН, принадлежащих материку Мадайк.. Их численность – 432 человека. МАРАХА ХАБОДА – прирожденные путешественники, моряки, торговцы, а при случае не брезгуют и пиратством. Следуя по этому пути, люди ХАБОДА постепенно сформировали характер, в той или иной степени свойственный всем представителям этого народа. Они умны, хитры, обаятельны и безжалостны. Слова «честность», «порядочность», «искренность» – пустой звук для МАРАХА ХАБОДА. При этом им совершенно несвойственна алчность: да, они путешествуют, торгуют и обманывают, но не ради конечного результата, а ради самого процесса, ради образа жизни, единственно возможного для этого народа. Гермес, описанный в мифах Древней Греции, вполне мог бы быть одним из людей ХАБОДА, заплутавшим во Вселенной. Для цивилизации МАРАХА ХАБОДА характерно чрезвычайно развитое кораблестроение, возведенное в ранг искусства. ХАБОДА строят самые большие корабли в мире ХОМАНА, прочее население которого отдает предпочтение маленьким, рассчитанным на несколько человек, суденышкам. Люди ХАБОДА – непревзойденные знатоки географии, законов природы и человеческой психологии. Все они великолепные воины и мастера на все руки. Остальные области человеческой деятельности освоены ими по мере насущной необходимости, потому архитектура ХАБОДА не представляет собой ничего выдающегося, а литература, философия и прикладные искусства практически отсутствуют. Впрочем, это не лишает людей ХАБОДА возможности наслаждаться чужими шедеврами, которым они отдают должное и стараются приобрести их любой ценой. Армии как таковой у МАРАХА ХАБОДА нет: непревзойденные войны и моряки, в море они неуязвимы даже поодиночке, а на суше их владения оберегает тайная магия мудрейших членов совета ПУМПАХОХ, кроме того МАРАХА ХАБОДА не слишком дорожат своим имуществом, добытым с таким трудом. Если даже владения их будут разорены и разграблены (чего пока не случалось), они пожмут плечами и с удовольствием начнут все сначала.
МАРАХА ХАБОДА являются носителями более чем странных и довольно зловещих идей относительно своего существования после смерти. Они верят, что после смерти попадут в некий мир, где единственной ценностью, своего рода щитом, прикрывающим слабые стороны собственной сущности, а также магическими амулетами, приоткрывающими вход в иные миры, являются души других людей. Поэтому при жизни МАРАХА ХАБОДА предпринимают колоссальные усилия и непомерные затраты, чтобы запастись чужими душами впрок. Процедура эта может совершаться только с согласия владельца приобретаемой души, которого надо уговорить пойти на такую сделку с помощью хитрости, угроз, или большой платы. Когда согласие получено, покупающий душу человек ХАБОДА производит некоторые магические процедуры, после чего он совершенно уверен в том, что стал обладателем чужой души. Продавший же душу человек обычно не замечает никаких перемен в своем состоянии. МАРАХА ХАБОДА носят приобретенные ими души в маленьких сумочках на поясе. Считается, что с течением времени такие сумочки становятся невидимыми и обретают большую магическую силу. До сих пор неизвестно, насколько верования МАРАХА ХАБОДА близки к истине: ни подтверждений, ни опровержений этой теории не было получено.
Мараха – см. выше, в комментарии к слову Хурмангара подробно рассказывается обо всех категориях населения Хоманы.
Хэба – позже я узнал, что такой народ действительно существует. Молчаливые и воинственные, они живут среди пустынных скал, в Долине катящихся камней, где‑то на Угане. О Хэба известно немногое, т.к. их контакты с окружающим миром сводятся исключительно к непрерывным, кровопролитным и совершенно бессмысленным (с точки зрения остальных людей) войнам. Говорят, Хэба никогда не предъявляли к побежденным территориальных, политических, или каких‑либо других требований, в закончив битву, всегда уходили обратно, в свою долину, словно воевали исключительно ради самого процесса битвы.

Быстрая Тропа – тайные науки Хоманы гласят, что земля любит играть со временем и пространством на радость знающим. Одним словом в мире Хомана существует некоторое количество дорог (432, если верить их книгам), которые как сеть опутывают планету и возмещают местным жителям отсутствие скоростного наземного транспорта. Путнику, который следует по такой дороге, кажется, что он идет с обычной скоростью. В каком‑то смысле, так оно и есть, тем не менее Быстрые тропы позволяют за несколько дней преодолеть расстояние, на покрытие которого требуется несколько месяцев пути. Говорят, что существуют и Медленные тропы, по которым можно за год не добраться до ближайшего населенного пункта – к счастью, мне довелось проверить сие утверждение на практике.

Позже я узнал, что это был КУНТИАЛЕ (Бунаба называют его абубыл, думаю, у этого животного еще немало имен, поскольку они в изобилии водятся на всей территории Хоманы. Этот травоядный зверек очень глуп, но легко поддается дрессировке, так что его качества зависят исключительно от мастерства и намерений дрессировщика. Говорят, его очень легко разводить и содержать – не знаю, сам не пробовал! Кроме всех прочих достоинств, КУНТИАЛЕ в изобилии дает молоко, вкусное и питательное.

Литя – очень глупое травоядное животное. Является основным источником мясной пищи повсюду на Хомана, поскольку очень многочисленны, быстро размножаются, а их мясо – настоящий деликатес.

Ханара – смотри выше, примечание к слову єлба.

Питуп – птица, глупая настолько, что ее едят (если верить многочисленным утверждениям моих приятелей, выходит, что обитатели планеты ХОМАНА едят только очень глупых животных и птиц, а съесть разумное существо любого вида равносильно каннибализму, который среди цивилизованных обитателей ХОМАНА резко осуждается, хотя и является предметом постоянных шуток, совершенно не смешных для пришельцев из иных миров). Летает питуп плохо, очень низко и на небольшие расстояния. Охотники особенно ценят эту птицу за милую привычку то и дело падать с деревьев, на ветках которых питупы обычно дремлют целыми днями.

Эстєр – высокая государственная должность в Земле Нао. Считается, что Эстєр – своего рода мировой судья – первый помощник Рандана той провинции, к которой принадлежит вверенная его заботам территория, но на деле Эстєры и Ранданы обычно враждуют, или, в лучшем случае, просто соперничают.

Пронт – своего рода глаз Ванда, контролер. Пронтов всегда выбирают из числа Шархи. Пронт ездит по вверенной ему территории и проверяет, все ли там в порядке, беззастенчиво собирая взятки со всех, кто не хочет рассориться с Вандом. Кстати, Ванд ничего не платит своим Пронтам за службу, поскольку отлично понимает, что должность и без того хлебная.

Юпла – этот огромный, весьма разумный травоядный зверь Мараха заменяет пчел в мире ХОМАНА, где вообще нет никаких насекомых. Юпла добывает мед, он высасывает мед из местных цветов своими мощными губами. Часть меда зверь Юпла съедает, а часть – откладывает про запас. Некоторые из его кладовых находят люди и беззастенчиво пользуются плодами его труда. Тем не менее, к людям Юпла относится дружелюбно, хотя приручить его невозможно из‑за его независимого нрава и любви к одиночеству.

Это был хухт, или, как его называют в других местах, КУРУХУН – выносливое травоядное животное с хорошей памятью, добрым нравом и большими способностями к обучению. Не только жители Земли Нао, но и многие другие народы приручают хухтов и используют их в качестве верховых животных.

Подробнее о кастах Земли Нао рассказывается выше, в примечании к слову шархи.
Каста Аа – собственно, не каста в привычном смысле этого слова, а одна из свободных профессий, своего рода профсоюз немногочисленных ученых и философов Земли Нао.

Хоты – смотри выше, примечание к слову єлба.

Афуабо – таинственное существо, которое по утверждению некоторых местных чернокнижников, долгое время обитало на одном из спутников планеты Хомана, маленькой луне Авуа. Мне доводилось слышать, что Афуабо прогнал оттуда Шапитука, после чего тот был вынужден поселиться на Хомане, он же открыл настежь дверь между мирами – не совсем понимаю, что именно он сделал, и как ему это удалось, но считается, что именно по вине Афуабо в последние тысячелетия на Хомана появляется так много демонов Рум‑Тудум. Заканчиваю цитатой из Атуба Аббае – своеобразного Евангелия Хоманы: Афуабо – могущественный из тех великих, что обычно не утруждают себя вмешательством в судьбы миров, людьми населенных, поскольку не их это путь, и не их заботы. Но мощь их такова, что порой одного вздоха такого существа достаточно, чтобы погубить, или породить мир, подобный нашему…

Страмосляба – уникальный для мира Хомана народ – насколько я понял, они потомки древних славян, каким‑то чудом совершивших путешествие между Мирами. Мараха Вурундшундба не то из соображений гуманности, не то из любопытства не стали их истреблять, а просто постарались максимально изолировать от остального мира. Впрочем, некоторые, самые безбашенные Страмослябы все‑таки выбираются из своего поселения Страмодубов. Чаще всего они становятся пиратами, поскольку имеют большой талант к мореходному делу и храбры неимоверно. Ниже привожу скудные сведения об организации страмослябского сообщества, которыми мне удалось разжиться.
Руководящей и направляющей силой СТРАМОСЛЯБСКОГО общества является ЖУРУНБА – сходка так называемых ЖУХОВ, или «бояричей», что‑то вроде нашего парламента, с той, впрочем, разницей, что для того, чтобы стать ЖУХОМ и войти в ЖУРУНБУ, не требуется «всенародное избрание». В СТРАМОСЛЯБСКОМ государстве существует своеобразный имущественный ценз: ЖУХАМИ автоматически становятся самые крупные свиновладельцы.
Кроме этого в государстве СТРАМОСЛЯБА существует еще несколько высоких постов, требующих некоторой «интеллектуальной» подготовки:
ПЫРХ – признанный знаток и блюститель народных традиций, главный распорядитель на многочисленных СТРАМОСЛЯБСКИХ праздниках, нечто среднее между Патриархом и массовиком‑затейником.
БОРДУХ – главный хранитель общественных священных свиней, являющихся общей собственностью всего народа СТРАМОСЛЯБА, их ангелами‑хранителями и как бы национальным талисманом.
ВАРЫСЛО – тот, кто за всех молится. На эту должность выбирают человека с очень громким голосом, поскольку все молитвы людей СТРАМОСЛЯБА как правило были обращены к лесу, в глубине которого, по их мнению, живут боги, демоны и просто лешие. Поэтому ВАРЫСЛО должен очень громко кричать, чтобы его молитвы были услышаны.
БУХМЕТА – знаток законов и обычаев. Его дело – давать советы в спорных ситуациях, и вообще следить, чтобы все было путем.
ДРЫПЕЙЛО – хранитель ДРЫМБЫ – своеобразного «лабиринта», священного места СТРАМОСЛЯБА, где они получают свои имена.
Большую часть населения СТРАМОСЛЯБА составляют мелкие свиновладельцы БУХЛЯБА. Как правило, они содержат от пары до дюжины свиней.
Те СТРАМОСЛЯБА, у которых вовсе нет свиней, а значит и хозяйства, называются ХУХИЛ. Они вынуждены наниматься на работу к более зажиточным соотечественникам – как правило, к кому‑то из ЖУХОВ, поскольку мелкие свиновладельцы БУХЛЯБА редко могут позволить себе роскошь оплачивать наемный труд (если учесть, что все СТРАМОСЛЯБА работают всего несколько дней в году, а все остальное время празднуют праздники, такого рода расходы представляются совершенно бессмысленными). Для работы по хозяйству БУХЛЯБА обычно используют бесплатную рабочую силу немногочисленных ГЛЯБА – рабов из числа чужеземцев, плененных СТРАМОСЛЯБСКИМИ пиратами, или случайно забредших в СТРАМОДУБЫ.
О страмослябских праздниках подробно рассказывается в приложении к этой книге.

Для всех людей Мараха и некоторых других народов, изначально живущих на ХОМАНА, принадлежность к мужскому или женскому полу не имеет практически никакого значения. Мужчины и женщины имеют одинаковые имена, одеваются примерно одинаково, их социальное положение зависит исключительно от личных качеств, а никак не от пола той или иной персоны, и даже их облик обычно диктуется не столько половыми признаками, сколько личным пожеланием владельца тела (как хочу, так и выгляжу!). Возможно подобное безразличие к вопросу разделения полов у обитателей ХОМАНА отчасти объясняется тем, что союз мужчины и женщины для них – лишь один из многих (и далеко не самый популярный) способ продолжения рода. Большинство предпочитает иметь своего собственного ребенка, что достигается путем особых магических приемов при использовании некоторых растений, животных, земли, или воды. (Спешу заверить читателя, что к скотоложству и прочим извращениям эти процедуры не имеют никакого отношения, знание же необходимых магических приемов доступно не только Мараха, но и многим другим гармонически развитым народам, поскольку является чем‑то вроде врожденного инстинкта.) В то же время интимные отношения между полами – дело не последнее, но и не первостепенной важности (и порой выглядят они не совсем так, как мы их себе представляем), они часто имеют место как одно из многих удовольствий, к которому одни испытывают склонность, а другие – нет, поэтому среди обитателей ХОМАНА немало людей, ведущих «монашескую» в нашем понимании жизнь. На самом деле эти «аскеты» просто предпочитают удовольствия иного рода. Поэтому семейные узы некоторых обитателей ХОМАНА (и в первую очередь, Мараха) отличаются от тех, к которым привыкли мы. Мне говорили, что для некоторых Мараха (например, для людей Шапитук с Мадайка, с которыми я так и не повстречался, или для Хабода, которых я видел мельком в Бондохе) взаимоотношения между родителями и детьми, дядьями, тетками и племянниками, братьями и сестрами, являются довольно важными, поскольку они остро осознают свою принадлежность к одной семье, одному клану. Насколько я понял, эта связь не похожа на те отношения, которые обычно связывают членов одной семьи в нашем обществе, она скорее сродни связи, которая существует между членами религиозных обществ, или тайных братств. Так или иначе, это не обременительная взаимная зависимость, а порой необъяснимая, но очень остро ощущаемая бескорыстная необходимость друг в друге. Все вышесказанное очень важно помнить, т.к. в противном случае читателю может показаться, что когда речь заходит о людях Мараха, я пишу только о мужчинах, не упоминая о женщинах. Так что имейте в виду, когда я пишу об Ургах, или Вурундшундба: «Он сказал», «Он сделал», – это вовсе не означает наличие у данной персоны именно мужских гениталий. Честно говоря, я сам до сих пор не знаю, с существами какого пола мне довелось иметь дело…

Позже я выяснил, что это была рыба БАФОТУВИ. Несомненно, это – один из самых удивительных обитателей воды. БАФОТУВИ умеет надуваться и взлетать в воздух. Обычно она проделывает это, чтобы полакомиться спелыми плодами деревьев, растущих на побережье, но иногда – просто для удовольствия. Рыбка БАФОТУВИ срывает плоды при помощи удивительного «хобота», растущего на ее брюшке. Говорят, стайки БАФОТУВИ, парящие над фруктовой рощей – одно из самых потрясающих зрелищ в мире ХОМАНА.

Позже я узнал, что эти рыбки называются БЭПЛЭ. БЭПЛЭ – поющая рыба, песни ее так хороши, что слышавшие их моряки считаются счастливцами. Лучшие песни, созданные людьми мира ХОМАНА, скорее всего, взяты у рыбы БЭПЛЭ. Кроме того БЭПЛЭ нередко помогает морякам найти дорогу к нужному им месту. Не менее удивителен тот факт, что на одном из островов ОША рыбки БЭПЛЭ откладывают яйца, из которых рождаются люди, известные в мире ХОМАНА как народ КУУГУБУНГА. Люди КУУГУБУНГА, в свою очередь, откладывают яйца, из которых рождаются новые рыбки БЭПЛЭ. Иного способа размножения для рыбы БЭПЛЭ не существует.

Ндана‑акуса – см. ниже, комментарий к Куса‑баса.
Азад – хищник, животное Хурмангара, не слишком умный, но порой подается дрессировке (например, если у вас есть кумафэга). Встреча с этим зверем довольно опасна, но хороший охотник вполне может справиться с ним в одиночку. Мясо азада не едят, но охотно используют его великолепный мех и прочную кожу для изготовления одежды и прочих хозяйственных принадлежностей.

Чинки, как и все остальные корабли цивилизованных жителей этого региона, был построен из ШАНТА . Этот минерал – не уверен, что данный термин тут уместен, но другого не могу подобрать – черного цвета, в естественном состоянии горит не хуже, чем уголь. Смешанный с обычной водой, шанта становится чем‑то средним между очень плохим хрупким металлом и хорошей глиной, не нуждающейся в специальном обжиге. Но при небольшом добавлении воды из ОХО (насколько я понял, Охо называется удаленная от обитаемых мест часть мирового океана, волшебную воду которой привозят специальные купеческие караваны) шанта становится самым прочным металлом, при этом – очень легким и простым в обработке. Поскольку у всех цивилизованных народов Хоманы очень трепетные отношения с деревьями и прочей растительностью, они никогда не строят свои корабли, дома, пристани и т.п. из деревьев. Только такие отморозки как Страмосляба позволяют себе рубить деревья для строительства кораблей, что не делает им чести и не способствует улучшению их отношений с соседями.

Мои друзья в один голос утверждали, что рыба ХАЛДОБА – одно из самых глупых существ, обитающих в воде. Забавно, что ХАЛДОБА умеет надуваться и летать, но делает это не с какой‑либо целью, а случайно, по глупости. Ест ХАЛДОБА все, даже совершенно несъедобные предметы. При этом ее мясо – настоящий деликатес.

Мадайк является одним из шести материков планеты ХОМАНА. Остальные пять материков носят названия: МУРБАНГОН, МАРКАТУН, УГАН, ТИМАНГИ‑БАДУ, и ОША Впрочем, определение материк – более чем условное. Правильнее будет употребить словосочетание великая земля, или часть суши, которые соответствуют данному понятию в языках Кунхє и Масанха, поскольку речь идет не только о континенте, но и о прилегающих к нему островах, а в случае Тиманги‑Баду и Оша – только о больших группах островов.

Иппэ‑Гелиппэ – один из самых загадочных народов Хомана, обитавший в древности на острове Махум. Все, что я о них слышал, запутано и крайне противоречиво. Единственное, что я твердо усвоил: Иппэ‑Гелиппэ были демонами, чуть ли не более мудрыми и могущественными, чем местные боги, и иногда в конце жизни превращались в гигантских улиток, которые уходили в море, откуда исчезали навсегда в неизвестном направлении.

Аймымские острова. Аймым – некоторые жители мира Хомана вообще не верят в их существование, но наиболее компетентные (те же Мараха Вурундшундба) утверждают, что они живут и по‑своему благоденствуют на своих островах, неподалеку от материка Маркатун. Будучи Хурмангара по происхождению, Аймым умудрились совершенно самостоятельно, без вмешательства каких‑либо могущественных наставников, развить свою культуру в очень неожиданном, я бы сказал, нечеловеческом, направлении. Об Аймым ходят разные слухи, и очень трудно понять, какие из них основаны на реальных фактах. В частности, от Мараха Вурундшундба я слышал, что иногда у людей Аймым голова гулять уходит, потом новости приносит, так что на побережьи любого из Аймымских островов время от времени можно увидеть несколько безголовых тел, спокойно сидящих на песке в ожидании новостей.

Чару – очень редкий зверек, водится почти исключительно на островах Хомайского моря. Довольно разумный (примерно как наши собаки), ест все. Бунаба и некоторые другие народы приручают чару и используют его для охраны своих домов, кораблей и прочей собственности.

Куса‑Баса. Попробую помочь вам разобраться в сложной социальной иерархии, принятой у Бунаба.
Верховным правителем каждого бунабского поселения (вне зависимости от его размера) является Ндана‑акуса (в дословном переводе – очень большой человек).
Его старший сын и наследник называется Ндана (большой человек).
Существует еще один тип правителя: Акуса‑Па‑Хумха (очень большой гордец). Так называют человека Бунаба, который решил основать новое поселение и провозгласил себя его вождем. Его старший сын и старший внук тоже унаследуют это звание, но его правнук уже будет официально именоваться Ндана‑акусой.
Все родственники Ндана‑Акусы, или Акуса‑Па‑Хумхи, независимо от пола и возраста, называются Ламна‑Ку‑Аку (не очень большой человек, есть и другой вариант перевода: бездельник).
Кроме светской власти у людей Бунаба существует и власть духовная. Это жрецы, которые являются крупными специалистами – не столько по контактам с богом Варабайбой, который всегда рад пообщаться с кем угодно из своих созданий – а по расшифровке его туманных речей. Кроме того, все бунабские жрецы весьма искушены в колдовстве. Среди жрецов имеются:
Пага (очень большой жрец)
Карва‑па‑кува‑га (злой жрец, большой колдун)
Пагаса (большой жрец)
Пагаса‑Карва (глупый жрец)
Бузы (маленький жрец) – так называют местных музыкантов.
Остальные бунаба делятся на следующие сословия:
Хапа‑дра‑тага (большой воин, хороший человек) – так называют воинов из личной гвардии Ндана‑Акусы.
Куса‑Баса (хороший человек, большой хозяин)
Турга (воин, плохой человек) – так называют всех воинов, которые не входят в личную гвардию Ндана‑Акусы.
Папну (раб, но человек хороший) – так называют любимых рабов Ндана‑Акусы.
Мадук (колдун, но не жрец) – обычно в Мадуки идут самые талантливые колдуны, которые просто не хотят суетиться и тратить время на то, чтобы занять высокое место в жреческой иерархии, поэтому их уважают и боятся даже больше, чем жрецов.
Памага (маленький человек) – свободный человек, но не обремененный большим хозяйством.
Хуса (раб, плохой человек)
Остается добавить, что Папну – то есть рабы Ндана‑Акусы имеют свою собственную иерархию. Они делятся на Папну‑пхэ‑цай (штатские) и Папну‑Апел (военные).
Начальником всех Папну является Хму‑шули‑аси – хранитель любимой циновки, собиратель слез.
Начальником Папну‑пхэ‑цай является Шопп – хранитель огня. Кроме него имеются:
Пасику (повар)
Нисар‑Сли (хранитель посуды)
Хриво (дровосек)
Цнух‑цнух (водонос)
Вуба (охотник, добытчик)
Сабуса‑ма‑хни‑аси – зонтиконосец.
Начальником Папну‑Апел является Або – хранитель любимого щита. Кроме него имеются:
Сам‑си (хранитель лука и стрел)
Найби (хранитель копья)
Шаи‑бак‑хлак (хранитель дротиков)
Гуки‑Драбаки (хранитель палицы)
Блиаг‑Маилг (хранитель браслетов, воинских трофеев и запасных агибуб)ъ
Ха‑баку‑ну (хранитель запасного щита)
Вот, собственно, и все.

КЫРБА‑АТЕ – пожалуй, самые разумные из обитающих на ХОМАНА животных. Интеллект среднего КЫРБА‑АТЕ не уступает интеллекту людей МАРАХА, а, возможно, и превосходит его, хотя с человеческой точки зрения КЫРБА‑АТЕ чересчур мечтательны, ленивы и немного «не от мира сего». Возможно, именно поэтому КЫРБА‑АТЕ не создали ничего, напоминающего государство. Все КЫРБА‑АТЕ от рождения владеют всеми языками, существующими на ХОМАНА. КЫРБА‑АТЕ очень любят покушать, причем предпочитают хорошо приготовленную пищу и сами – выдающиеся кулинары.

Бесеу – большая рыба с красивыми и вкусными красными плавниками. Мне сказали, что большинство обитателей мира ХОМАНА считают эту рыбку достаточно глупой, чтобы ее можно было есть. Но некоторые сомневаются в правильности таких действий. Насколько я понял, бунаба к этим самым некоторым не относятся.

Морская змея керадба – очень страшный хищник: ядовитый, к тому же, очень умный. К счастью это существо встречается редко и никогда – в прибрежных водах. Добавлю, что керадбой морская змея называется на бунабском языке, на кунхє она называется чинки, так что Хэхэльф дал имя своему кораблю в честь этой шустрой и опасной твари.

Муюба – этот неразумный обитатель воды приносит людям немалую пользу: знаменитый на весь мир жир муюбы, без которого практически невозможно вкусно что‑либо зажарить. Для того, чтобы добыть жир, убивать зверя не нужно. Его «доят» (что‑то вроде щекотки, от которой жир начинает выделяться из всех пор муюбы). Это продолжается, пока животное не становится худым, после чего его отпускают. Если муюбу вовремя не подоить, он впадает в бешенство и становится опасным для окружающих. Так что куртка из кожи муюбы – очень дорогая вещь: их убивают редко и неохотно, поскольку выгоднее оставить его в живых и периодически доить.

ансафа – этот народ живет на материке Уган. Мне довелось услышать, что народ ансафа был создан большим кланом братьев‑богов, детей Великой Матери Барфикансоф. Поэтому у ансафа очень много разных племен, поскольку каждый бог‑демиург создал по одному племени.
Улльские боги – см. Приложения
Урэг– смотри выше, примечание к слову єлба.
Хо – очень интересный народ Хоманы, с яркой самобытной культурой. Живут на острове Мєшаханланг (Айишана), на архипелаге Оша. Как и Бунаба, этот народ относится к категории Муммэо, поскольку сотворен богом Мотеоке. Цивилизация Хо в целом нетипична для Хоманы, коренным обитателям которой не присущ двойственный, праздный и беспокойный дух, которым обладают Хо – избалованные дети своего создателя. Цивилизация Хо является относительно развитой, что является скорее не следствием их собственных усилий, а безвозмездным подарком Мотеоке.